Лука стоял в гримерке, крутился у зеркала, судорожно поправляя наряд. Он пытался разгладить каждую складку одежды, уложить каждый волосок на голове, идеально устроить кольца на пальцах... что угодно, лишь бы отвлечься от нагрянувших воспоминаний и физического истощения, вызванного недоеданием и усиленными приготовлениями к финалу, так как это требовало от него больше усилий, чем любой другой раунд или выступление, когда Он был жив... Когда Он приходил в гримерку перед выходом Луки на сцену, подбадривал, помогал с приготовлениями, был единственным слушателем отрепетированных песен перед выступлением...

С такой заботой Его пальцы скользили по плечу Луки, провожая на сцену, с неподдельной любовью мягкие губы касались кожи, шепча в щеку обеспокоенные просьбы быть собранным и осторожным в своих манипуляциях, хотя оба были уверенны в победе Луки, но сердце все равно болело за любимого человека. За все время, пока Он был рядом, Лука привык к этому. стало привычным видеть черноволосую фигуру рядом, ощущать мимолетные, но такие трепетные и нежные прикосновения, принимать помощь, предложенную без раздумий с Его стороны.

Но сейчас всего этого не было. Бездонных черных глаз, которые впитывали каждое движение, которые с благоговением оценивали каждый образ, которые всегда смотрели на него любовью. Сейчас была лишь тяжелая тишина, гнетущее тиканье часов, приближавшее его к выходу на сцену, подводя к тому, к чему он был впервые за долгое время не готов. впервые не готов к тому, ради чего был создан.

Как же странно было оказаться здесь, без человека, вызвавшего в нем столь теплые чувства, показавшего Луке любовь и привязанность. Как непривычно без теплых рук, так часто ласкавших его, которые обязательно скользнут по его костюму, заботливо поправляя украшения. Вместо этого он сам по нескольку раз задерживался на деталях своего образа, имитируя прикосновения любимого, чтобы в эту же секунду пожалеть, теперь будучи вынужденным закусывать губу и зажмуривать глаза, чтобы не разрыдаться прямо сейчас. Лука боролся с нахлынувшими воспоминаниями, воспроизводящими в сознании еще гору подобных воспоминаний о любимом человеке, одновременно столь дорогие и болезненные, вводящие в неподдельный ужас потери.

Эти чувства никогда не тревожили, как будто совсем не задуманные для его существования, начинали пугать все больше и больше после появления в жизни Луки Его. Они загоняли в угол неизвестности и неопытности, мешали сосредоточиться и постоянно отвлекали от дел. но Он, казалось, не был поколеблен этим, терпеливо помогая разобраться Луке со всем, что внезапно вспыхивало в груди от тонкой ласки в прикосновениях этого человека.

Моменты, когда Он с этой до боли знакомой улыбкой ставил перед Лукой тарелку с чем-то сладким, когда приходил даже тогда, когда Его график был забит различными событиями, заставляли чувствовать что-то. Что-то столь прекрасное и одновременно пугающее в своей глубине, что-то столь всепоглощающее и обнадеживающее на спасение или хотя бы на минутную передышку от этого невыносимого существования в теле, что не принадлежало ему никогда. Что-то, ставшее бесконечно дорогим, было разбито в дребезги. Связь между ними, выдержавшая громадное количество препятствий и ограничений, связь, в которой Лука стал нуждаться больше всего, рухнула почти за пять минут и была уничтоженна парой выстрелов.

Лука верил, что Он одержит победу, что Он имеет безоговорочное превосходство над Тиллом в этом раунде, но, к потрясению Луки, он наблюдал с экрана за смертью дорогого человека. Едва заметная улыбка скатилась с лица, когда то, чего он интуитивно боялся, но отказывался детально рассматривать все же случилось: Его проигрыш. Проигрыш Ивана.

Теперь Иван мерт. И в тот момент Лука смотрел на это с экрана. Все это время не позволяя себе думать о чем-то подобным, он наблюдал, как Иван упал. в этот же момент упало и сердце Луки, заставляя кровь в жилах застыть, а все вокруг закружиться.

Всплывший осколок воспоминаний о каком-то из их совместных моментах заставил Луку корчиться от боли, крепко стискивая руки в кулаки. Слезы уже давно беспрестанно лились из глаз, начались тогда, когда лицо Ивана впервые за это время детально мелькнуло в сознании, а за этим образом тянулось всего три запомнившихся слова: «...я люблю тебя», слова, что Иван дрожаще шептал, целуя холодные фиолетовые кончики пальцев, казалось бы, не так давно, всего несколько дней назад.

Отчаянно хватая ртом воздух, Лука хотел изуродовать себя от злости и ненависти, за то, что никогда не задумывался о настолько свободном и открытом проявленнии любви и привязанности, что не сказал все тех слов благодарности и признательности, когда Иван отдавал всего себя, что неловко поджал губы, в ответ на то признание в любви, боясь выдавить из себя хоть слово и разрушить момент.

Лука мучился от всего этого, чувствуя себя практически мертвецом, беспомощно умоляя в пустоту вернуть его в те короткие моменты на едине с Иваном, вернуть его в тот комфорт и безопасность, которые приходили вместе с присутствием любимого человека. Он больше всего желал повернуть время в спять, повиснуть на высокой фигуре Ивана, вцепиться в него, рыдать не закрывая себе рот рукой, а позволяя слезам течь по щекам, утыкаясь в надежное плечо. но финал не может быть отменен из-за его состояния. Не может быть отменен и из-за безудержного желания отомстить Тиллу. Сломать его на сцене, выплеснуть всю желчь из себя на единсвенного, кого он винил в своем нынешнем состоянии и смерти Ивана. Ведь Тилл обязан был проиграть. Он не должен был разрушать то, что Лука построил с таким трудом, не должен был уничтожать его причину жить все это последнее тяжелое время. Он терпел операции, отношения хозяиня, все муки, что его слабое тело приносило с каждым днем, тело, на которое Иван смотрел с такой любовью и прижимал к себе без всякого отвращения.

Тилл разрушил все это. Этот парень не был лучше ничем. У него не было тех черных глаз или милого клычка, что забавно выпирал и заставлял Луку каждый раз переключать на него внимание, не было даже такого теплого тела и родного запаха. У Тилла не было ничего из этого.