Поздний летний вечер на Окинаве, начало выходных. Время уже перевалило за полночь. Оставленный включенным на столе светильник и экран ноутбука были единственными источниками света, не считая луны. На экране шел какой-то неизвестный, наверняка неинтересный фильм.

Внезапно среди спокойных разговоров, ставших фоновым шумом, раздался крик. Звук был недостаточно громким, чтобы помешать кому-то, но его хватило, чтобы вытянуть Кяна из сна. Пытаясь разлепить глаза, рыжеволосый столкнулся с неприятным мерцающим светом и, поспешно поставив кино на паузу, закрыл ноутбук.

Зрение потихоньку начало приходить в норму. Когда же Реки привык к тьме, разрушаемой лишь светом ночника, парень обнаружил себя лежавшим на груди, в объятиях своего друга, все ещё мирно спящего. Кян боялся пошевелиться, потому оставался лежать на месте, неосознанно поглаживая руку Ланги, слушая его дыхание и сердцебиение. Так они пробыли ещё некоторое время, до тех пор, пока Реки неожиданно не вздрогнул. Причиной, наверное, была не совсем удобная поза. Однако это, наконец, привело Кяна к осознанию неловкости всей ситуации.

С момента их ссоры и последующего примирения прошло уже немало времени, за которое рыжеволосый всё более ясно начинал понимать: Ланга для него - не просто друг. Да, тактильность и всяческие неоднозначные действия, зачастую со стороны Реки, имели место в их отношениях с самого начала. Это стиль общения рыжего. Но постепенно подобные проявления привязанности начали выходить за рамки простой дружбы настолько, что даже обычное объятие с ним Кян начал ощущать как нечто особенное. Хотя Хасегава вроде как и не был против? Он не давал отпора, ничего не говорил, не отталкивал, даже наоборот, сам иногда начинал тянуться к другу.

Друг. Это слово оставляло в груди Кяна неоднозначный осадок. С одной стороны всё верно - они друзья, имеют общие интересы, проводят достаточно много времени вместе, постоянно подкалывают, но также часто заботятся и, безусловно, очень дорожат друг другом. Ценят эту дружбу. И Реки тоже её ценит. Потому и ощущает себя предателем, что вообще смеет думать о подобном. Что может надеяться на то, что Ланга ответит ему взаимностью. У них уже как-то был диалог об отношениях, ориентациях и всём таком... Хасегава сказал, что пока ещё не определился, а отношений у него не было, да и не нуждался он в них, как понял Реки. Это заставляло рыжеволосого ещё больше винить себя в том, какие чувства он испытывает. А с другой стороны, такой ответ, точнее его часть про ориентацию, и все действия с обговоренным согласием Ланги на них, вся та близость между ними... Всё это заставляло маленький огонек в глубине души Кяна гореть, не потухая, испытывать счастье и радость от взаимодействий и времяпрепровождения с Лангой, его внимания, и в то же время губило рыжеволосого изнутри. Эта недосказанность вынуждала юношу переживать, постоянно думать, не перешёл ли он границу дозволенного. Слишком много дозволенного Хасегавой.

Голубоглазый на все переживания Реки отвечал, что всё в порядке, что ему комфортно и волноваться не стоит. Однако последний настолько был утомлен своими мыслями, что невольно возвращался к ним каждый раз.

«Нет, конечно, Ланга скажет что всё хорошо, но это правда? Прям вот ни капельки дискомфорта или сомнений? Я же наверняка настолько прилипчив, что скоро начну надоедать и раздражать его,» — Кян грустно вздохнул, — «Ему точно комфортно? Почему тогда ничего не делает, ни слова не говорит? Это же всё настолько двусмысленно? Может, только для меня...» — наткнувшись на недавнюю ранку на указательном пальце, парень стал невольно расчесывать её, отдирая кожу ногтем, — «А ролики, которые я ему скидываю? Мои намеки недостаточно понятны? Или он думает, что это шутка? Или, может, стесняется? Боится? А если Ланга уже все понял, но ничего не говорит, чтобы не разрушить отношения, когда на самом деле считает меня отвратительным?» — Реки уже начинало трясти.

Нет, юноша ни в коем случае не признается ему. Нельзя. Не хочется, чтобы Хасегава считал его мерзким. Чтобы человек, к которому рыжеволосый настолько сильно привязался, вдруг начал отдаляться от него. Да и вообще, как скейтер сможет признаться, когда он настолько нерешительный? Кян понимал, прекрасно понимал, что рано или поздно это всплывет наружу. Но сейчас ведь всё хорошо? Так почему бы не насладиться теплыми моментами, которые у них пока что есть?

Сложно и страшно. Сколько ещё он сможет держать это в себе? Сколько времени потребуется, чтобы добить Реки этими ужасными ощущениями? Сколько ещё рыжий собирается притворяться, что он не предатель, не плохой друг, не отвратительный трус? На сколько его хватит?

Грудь друга под его головой размеренно поднимается и опускается, он дышит спокойно, также спокойно бъется и его сердце. В то время как сердцебиение Кяна настолько ужасно, что такое ощущение, словно ребра не выдержат и треснут под его напором. Парня то знобит, то бросает в жар. Реки ощущает, как внутри него всё горит, органы будто варятся в кипящем котле, дыхание отрывисто, а в голове будто бы всё плавится и тонет, как он тонет в своих чувствах к Хасегаве. Прекрасному Хасегаве, что так необычайно мило обнимает его сейчас. Руки канадца теплые, в отличие от ледяных трясущихся пальцев юноши рядом с ним.

Как можно быть настолько противным?

Ком подступает к горлу. Рыжий знает - еще хоть пара мгновений, и он разрыдается прямо здесь, поэтому привстает, выбираясь из таких приятных объятий своего друга, и очень нервно вдыхает. Надо срочно что-то сделать, как-то отвлечься. Парень берет свой ноутбук, пытается дотянуться и поставить его на стол, но его не слушают ни его трясущиеся руки, ни мысли в голове, потому он просто убирает устройство подальше от края кровати, выключает светильник. Попытки привести себя в порядок, в частности свое дыхание, абсолютно бесполезны.

Ланга беспокойно вздыхает, начинает копошиться у него за спиной. В это мгновение Реки замирает. Как можно быть таким идиотом? Ещё и его разбудил.

Хасегава тянет парня за край футболки, и Кян оборачивается, бросая на него свой испуганный и полный боли взгляд. Голубые глаза сощурены, наверняка ещё не привыкли к темноте. Спасибо на этом, он хотя бы не увидит Реки в таком отвратном состоянии(опять). Ланга продолжает теребить его одежду, потому Кян разворачивается, отцепляя руку юноши от себя, на что голубоглазый, уже лежащий на подушке, спокойно вздыхает, утягивает Реки к себе в объятия и укрывает пледом обоих. Тихонько поглаживая рыжика по спине одной рукой, второй перебирая красные локоны, перед этим сняв повязку, о которой тот вовсе забыл, Хасегава вновь погружается в сон.

•

Только убедившись, что парень спит, Реки поднимает на него свои глаза, наполняющиеся слезами, которые начинают стекать по щеке, после по носу, неприятно щекоча верхнюю губу, вынуждая того поднять руку, стряхнуть раздражающую каплю. Но за ней подступают другие, всё никак не останавливаясь. Понимая это, Кян лишь жмётся ближе, обнимая Лангу в ответ. В тишине комнаты раздается негромкий всхлип, а после дрожащий шепот:

— Прости меня.., — нервно выдыхает Реки и, понимая, что может разбудить Хасегаву, решает продолжить, — Вообще за всё прости. Ничего уж не могу с собой поделать. Знаешь же-..., — кусая свою руку, стараясь не издать ни звука больше, обрывает себя на полуслове, — «Знаешь, какой я придурок».

Слезы продолжают катиться по его щекам. Он ещё долго будет плакать беззвучно, утыкаясь в грудь своего друга вновь, оставляя мокрые следы на его футболке.