Они не помнили, как простились со своим хозяином. Помнили только то, что поместье оставили на них и сказали: «Если хотите, можете его даже сжечь». «Но никто из нас о таком бы и не подумал!» — воскликнул тогда Финни, едва сдерживая слёзы. Элизабет не разобрала, была ли то обида или горечь.

Так из её жизни ушел Сиэль Фантомхайв, единственный человек, которого она так сильно любила, что после не знала, как правильно жить.

Поэтому, все еще не желая отправляться на его поиски или же пытаться преодолеть барьер между жизнью и смертью, она обучалась фехтованию, получала знания, необходимые благородной леди, и к своим семнадцати годам легко отмахивалась от фотокарточек потенциальных женихов, которые подсовывали е й отец с матерью, пытаясь не только подобрать ей подходящую партию, но и унять её неутомимое горе.

Эта ключевая перемена случилась на приёме в честь дня её рождения.

Ей исполнилось девятнадцать лет, и Элизабет устроила небольшую вечеринку для светской молодежи в загородном домике, подаренном по такому случаю ей, как горячо любимой дочери. нынешним маркизом еще год назад стал Эдвард, и он же взялся стать хозяином вечера, позволяя родителям отдохнуть в тишине и в обществе друг друга.

Она пила легкое вино бокал за бокалом, танцевала с юношами, держа кончиками пальцев край юбки, опускалась в прекрасный книксен и вела умопомрачительные беседы о культуре, бизнесе и политике, ведь когда-то её воспитывали как супругу Цепного пса, хотя мало, кто вообще подозревал о существовании такого статуса и об Аристократии зла в целом.

Элизабет заставала парочек в углах своего загородного дома, где хмельные головы расцеловывали друг друга, а потом весело объявляла, что праздник еще не окончен. В октябре, за две недели до кануна дня всех святых, еще не так сильно холодало, но дожди размывали дороги. Кто-то уезжал раньше, кто-то же горел желанием остаться на ночь. Вина становилось больше, рассудка — все меньше, и кажется, даже сама Элизабет с кем-то поцеловалась в губы пламенным приветом.

Её черная лента в волосах развязалась, а черные оборки платья запачкались. Элизабет ни о чем не думала впервые за пять лет, пока двери не открылись без предупреждения, и в них не появился человек, вышагивающий с тростью с промокшей шляпой, а вслед за ним не вошла высокая черная тень.

Этот человек был немного ниже, чем его отец, чьи высокие плечи, на которых её иногда катали, она хорошо запомнила. Этот человек все также носил на глазу повязку, скрывающую какое-то ужасное увечье, никогда ею ранее так и не увиденное. Этот человек улыбался краями губ, а в руках сжимал букет белых анемон, и ни один листик не свернулся обратно к центру, словно снаружи дождь был настолько милостив, чтобы не тронуть подарок.

Элизабет сначала было решила, что она безбожно пьяна, но она никогда не представляла этого человека взрослым, потому что в её памяти он умер даже не подростком — ребенком.

Его волосы были зачесаны в сторону, открывая раньше всегда закрытый лоб. Плечи расправились, взгляд, все такой же цепкий и острый одного зрячего глаза, задержался на ней, в центре всего этого безобразия, что звалось званым вечером. В стороне послышались недоверчивые шепотки безо всякого узнавания. Темный костюм в его любимую мелкую клеточку, длинные брюки вместо шорт по колено. Плащ на плечах — под ним выглядывали жилет с рубашкой.

Элизабет в этот момент по-настоящему разучилась дышать.

Как был прекрасен её незваный, нежданный, но такой желанный гость. Как не могла она поверить, что снова видит его наяву, живого, выросшего, такого же, как прежде, но в то же время нет. Ей хотелось, чтобы её кто-то ущипнул. Но когда Эдвард пораженно прошептал:

— Сиэль…

И тогда она поверила в явь и ринулась к нему навстречу, захлебываясь слезами.

Он едва не уронил букет с анемонами, но выстоял перед ее объятиями. Элизабет вцепилась в плечи его пиджака, перебрала ткань пальцами. Её глаза наполнились слезами, и те, достигнув своего предела, ручьем потекли вниз по щекам, собрались крупными каплями и упали на чужую грудь.

— Сиэль… — всхлипывала она. Совершенно холодный, совершенно пустой, совершенно жуткий. Но в то же время он был перед ней, печальное наваждение, большая любовь, больное израненное сердце. — Сиэль, Сиэль, Сиэль…

Она рыдала на его груди, прижавшись к нему всем телом, крупно дрожа и задыхаясь от восторга и боли. Элизабет тянулась к нему, желая заглянуть в глаза, в единственный зрячий глаз. Касалась его лица, пока пальцы не начинало покалывать от волнения.

— Я здесь, Лиззи, — она впервые услышала его голос за несколько лет. Как сильно тот изменился — остался тягучим и плавным, но опустился и огрубел, как у всех взрослых юнош. Он звучал спокойно и размеренно, называл её так, как она всегда просила. Раньше он произносил её имя нехотя, притворяясь, лишь бы её порадовать. А сейчас он вернулся к ней и звал искренне-ласково. — С днем рождения, моя дорогая Лиззи. Я счастлив снова тебя увидеть.

Элизабет обняла его. Обняла так, как никогда в жизни никого не обнимала. Все, что она хотела когда-либо в своей жизни вернулось к ней в руки вместе с прекрасными цветами и мягкой улыбкой возлюбленного, которого она потеряла и который к ней вернулся. Её не волновали шепотки, открытые вопросы, изумленное придыхание брата. Громкий надрывный плач с флером уходящего опьянения и наступающей трезвости раздался так громко, что на секунду она оглохла от своего же голоса.

— Себастьян, — все также мягко сказал Сиэль, поглаживая её по спине. — Будь любезен, проводи всех гостей и завари чай для нас, Эдварда и Элизабет.

— Дарджилинг? — Себастьян остался прежним. Учтивым, сдержанным, но без привычной полу-лукавой улыбки, всегда сопровождающей его.

— Эрл Грей. И, если сможешь, собери лёгкий перекус.

— Вы сомневаетесь во мне, милорд? После стольких лет?

Сиэль улыбнулся ему, но в этой улыбке ни тепла, ни признания. Элизабет подняла на него свои заплаканные глаза и на мгновение ужаснулась: ей показалось, что это совершенно другой человек, ничего не имеющий общего с ее когда-то в прошлом женихом.

— Я никогда в тебе не сомневался и дорого за это заплатил.

Им понадобилось не больше пятнадцати минут, прежде чем они оказались за одним столом, а Себастьян выставил оставшиеся десерты и закуски на стол. Несколько карет, вежливые слова, и загородный домик семьи Мидлфорд опустел, позволяя им расслабиться в компании друг друга.

Сиэль одолжил ей платок. Тот самый, когда-то ею подаренный с вышитыми на нем её инициалами и годом, когда она его украсила своей рукой. Элизабет то и дело промакивала глаза и и шмыгала носом.

Сиэль не исчезал. Он сидел на другом конце маленького столика в гостевой комнате, удобно устроившись в кресле и закинув ногу на ногу. Стиль одежды изменился: исчезли юношеские элементы коротких шорт и широкие плащи, закрывающие ноги. Пропала полосочка и клеточка: только однотонные темные тона. Элизабет показалось, что даже его волосы приобрели более темный оттенок, потеряв всякое сходство со своими родителями.

Эдвард то открывал рот, то замолкал, когда рука в белой перчатке ставила перед ним чайную чашку на блюдце, а следом тарелку под закуски. Ему не удавалось подобрать слов; Элизабет тоже не могла, а Сиэль всего лишь терпеливо ждал, когда будет возможно уверенно заговорить.

Его плечи расслабились, но сохраняли расправленность. Голова склонена к плечу, взгляд слегка прищурен, но ровный и сдержанный. Элизабет разглядывала его, столь изменившегося, и не понимала, что она видит на самом деле.