Жизнь кончилась пять лет назад, и леди Элизабет не снимала траурных одеяний. Её жизнь в целом наполняли немногие вещи, доступные для леди из девятнадцатого века и больше. Сезоны сменялись в Лондоне один за другим, где она коротала время в гостях светских мероприятий. Домашняя гувернантка и долгие часы уроков, когда она думала о чем-то совершенно другом; вышивание, пение и рисование, изнурительные фехтовальные тренировки — что ж, это вовсе не для леди — и организация благотворительных базаров, чтобы показать себя с самой лучшей стороны и хоть как-то снять тяжесть со своей души.

Ей нравилось общаться с принцем Кадаром на тему добродетели. Ей нравилось взмахивать шпагой и пронзать защитную униформу соперника. Ей нравилось надевать каблуки и танцевать быструю кадриль, и пульс становился настолько быстрым, что сердце вот-вот готовилось разорваться на ошметки по её ребрам.

И хотя жизнь текла своим чередом, она продолжала быть любимой своей семьей, в её волосах всегда была повязана черная ленточка, а что-то внутри, что делало её по-настоящему живой, остановилось во времени и обледенело, затерялось в глубине изумрудных глаз.

Они хоронили пустой гроб, и никто не пришел на похороны, кроме тех, кто получил пригласительный билет. Гробовщик выступил вместо пастора и ехидно сказал:

— Сегодня граф Фантомхайв отправился в куда более длинное и печальное путешествие, чем его жизнь.

Элизабет повторяла эти слова как мантру, чтобы убедить себя, что её возлюбленный кузен и жених жив, просто ушел, уехал, сбежал куда-то прочь, а вся сцена — метафорическая подмена, поставленная с ними попрощаться. Гроб, заполненный дурно пахнущими белыми розами, как было принято со стороны девичества Даллес, опустился в яму глубиной три метра. Когда Элизабет бросала свою горсть на крышку последнего пристанища, она боялась, что увидит там настоящего Сиэля.

Кадриль разрывала её сердце также, как боль от утраты.

— Тебе нужно принять это, и жить дальше, — говорила её мать, проявляя невиданную, скрытую ото всех ласку. Она осталась без брата, без невестки, лишилась даже свояченицы, а теперь потеряла единственного племянника. Но эту женщину не трогало ничего, пока речь не заходила о том, что она считала собственной семьей. Френсис Мидлфорд имела самообладание королевы, а сердце — черствое, как кусок заплесневелого хлеба, которым кормят в работных домах. — Ты — дочь маркиза Мидлфорд. Ты завидная невеста. Ты несешь на себе тяжелое бремя, и ты не можешь позволить себе сломаться из-за неизбежной потери. Если Сиэль умер — значит он воссоединился с родителями. Если Сиэль сбежал — значит он трус, опорочивший честь своей семьи.

Элизабет много плакала, уверяя, что Сиэль никогда не стал бы трусить. Потом слезы закончились, и она добавила черные элементы ткани и вещей в свой розовый умилительный мир. Она начала носить каблуки, затягивать живот и ребра тугим корсетом, распускать волосы и заплетать их в сложные прически. На её лицо всегда ложился макияж, достойный благородной леди, походка, уверенная и безмятежная, проложила ей путь среди схожих с ней аристократов.

«Ах, эта та самая легендарная невеста, ставшая вдовой!» — шептались о ней первые месяцы, затем и пару лет, прежде чем не утихли. Дом Фантомхайв и все его нажитые богатства вместе с титулом отошли по наследству к короне, и никто уже не вспоминал одаренного тринадцатилетнего мальчика, способного при желании перевернуть весь мир.

— Вы можете остаться здесь, — предложила четырнадцатилетняя Элизабет верным слугам её жениха. Как бывшая невеста, имеющая к ним самое, что ни на есть, теплое отношение, она была обязана о них позаботиться. Но никто из них не ответил ей согласием.

— Господин оставил нам приличное жалование, мы не пропадем до самого конца света, — скромно сказал Бардрой. — К тому же мы трое знаем, что на самом деле от нас никакого толку. Со всем всегда справлялся Себастьян. Мы же, всего лишь… Хорошие уборщики.

— А где мистер Танака? — спросила Элизабет.

Троица переглянулась меж собой и они синхронно покачали головой.

— Он отправился в Японию сразу после похорон. В Англии ничто больше его не держало.

— А Себастьян? — Элизабет чувствовала, как дрожали её пальцы, держащие чашку. Себастьян — последняя самая крепкая нить, что связывала их с Сиэлем. Но и здесь она не дождалась подходящего для себя ответа:

— Сгинул вслед за господином.