Дождь из лепестков белой сливы застилал двор храма, как дымка. Мэй Няньцин наблюдал, как его ученица отрабатывает боевые формы. Се Лянь. Девочка взятая им на обучение много лет назад, теперь — юная женщина, чьи движения сочетали грацию игуаны с убийственной точностью клинка.

— Рука выше, — его голос прозвучал ровно, беззвучно появившись позади. — Центр тяжести смещен.

Она вздрогнула, не от неожиданности — она всегда чувствовала его присутствие кожей, — а от того, как пронзительно холодный воздух вдруг наполнился теплом его ауры. Повернулась, и взгляд ее, чистый и открытый, столкнулся с его привычной маской невозмутимости.

— Простите, Наставник. Исправлюсь.

Но не исправляла. Замерла, глядя на него. В ее глазах, этих огромных, темных озерах, он читал не только почтение. Читал то, что сам годами хоронил под слоем льда и долга. Ей было восемнадцать. Ему — вечность, обремененная грехами и титулом.

— Урок окончен, — произнес он резче, чем планировал.

— Наставник… — ее пальцы, сильные и нежные, коснулись его рукава, когда он сделал шаг, чтобы уйти. Электрический разряд прошел от точки прикосновения прямо в грудную клетку, угрожая расколоть ее. — Вы сегодня… избегаете меня.

— Не выдумывай, — он отдернул руку. Запрет висел между ними незримой, но прочнейшей стеной. Он — ее наставник. Он был слишком стар, когда она еще не родилась. Его мир был слишком жесток для ее чистоты.

— Это не выдумка, — прошептала она, и в ее голосе прозвучала сталь, та самая, что он в ней воспитал. — Каждый раз, когда наши взгляды встречаются дольше мгновения, вы отводите глаза. Когда я приближаюсь, вы отступаете. Что я сделала не так?

— Всё не так! — сорвалось у него, и он тут же сжал губы. Лепесток сливы запутался в ее темных волосах. Он видел, как вздрогнули ее ресницы. Тишина повисла густая, сладкая и опасная, как увядающий аромат цветов.

— Я не ребенок, Наставник, — сказала она тихо, но твердо. — Я вижу тяжесть в ваших глазах. И знаю, что она не только о прошлом. Часть ее — обо мне. Правда?

Мэй Няньцин чувствовал, как трещит его безупречный контроль. Столетия самодисциплины рассыпались в прах под натиском ее прямого взгляда. Он хотел зарычать, приказать ей замолчать, уйти. Вместо этого его рука сама поднялась и, вопреки всем клятвам, смахнула лепесток с ее волос. Пальцы едва коснулись кожи виска. Оба замерли.

— Ты — мое самое большое благословение, — выдавил он, и голос его звучал хрипло, как будто он не говорил ничего столетиями. — И моя единственная, самая страшная тайна.

Он не сказал «любовь». Не посмел. Но в пространстве между их телами, в воздухе, напоенном ароматом сливы и дождем, это слово зазвучало громче любого признания.

Она улыбнулась — не детской, беззаботной улыбкой, а улыбкой женщины, принявшей решение. И шагнула вперед, сокращая дистанцию, которую он так отчаянно пытался сохранить.

— Тогда пусть я разделю с вами и то, и другое, — прошептала она. — Я не боюсь ни вашего прошлого, ни запретов этого мира.

И в этот раз, когда их взгляды встретились, Мэй Няньцин не отвел глаз. В его ледяном, вечном одиночестве наконец появилась трещина, и сквозь нее хлынул свет — жаркий, живой и пугающе желанный. Запретный, как грех. Нежный, как лепесток. И непоправимый, как судьба.