Бакуго чувствует это раньше, чем понимает.

Тепло.
Близость.
Запах Киришимы — тёплый, знакомый, слишком настоящий.

Он не отступает.

— Ты уверен? — спрашивает Киришима тихо, почти шёпотом, как будто боится спугнуть момент.

— Если ты сейчас отойдёшь, — отвечает Катсуки сквозь стиснутые зубы, — я взорвусь.

Киришима усмехается — мягко, без издёвки — и делает последний шаг. Их лбы почти соприкасаются, дыхание смешивается, и Бакуго внезапно понимает, что больше не злится.

Ему просто страшно.
И хорошо.

— Тогда не буду, — говорит Киришима.

Поцелуй выходит осторожным. Не таким, как в кино, не резким, не отчаянным. Просто… правильным. Киришима целует первым, давая Бакуго время отстраниться, передумать, сделать хоть что-то.

Бакуго не отстраняется.

Он отвечает — неловко, чуть грубовато, но искренне. Рука сама находит воротник Киришимы, сжимает ткань, будто проверяя, что тот никуда не исчезнет.

Мир вокруг будто замирает.

Когда они отстраняются, Киришима улыбается — по-настоящему, без тени сомнений.

— Вот поэтому, — говорит он тихо, — я и ношу помаду.

— Чё? — хмурится Катсуки.

— Потому что мне нравится, как ты смотришь, — Киришима пожимает плечами. — Потому что ты настоящий. Даже когда злишься.

Бакуго фыркает.

— Ты ненормальный.

— Знаю, — смеётся Киришима. — Но тебе, вроде, подходит.

Они стоят рядом, плечом к плечу, глядя на город, который постепенно тонет в сумерках.

— Я всё ещё могу носить её, — добавляет Киришима спустя минуту. — Если ты не против.

Катсуки молчит, потом вздыхает.

— Носи, — бурчит он. — Только… не для всех.

Киришима улыбается шире.

— Договорились.

Ветер становится прохладнее, солнце почти садится, и Бакуго вдруг думает, что всё это — не проблема. Ни помада. Ни взгляды. Ни страх.

Просто так вышло.
Просто… that is just the way.