Он не спит почти всю ночь.

Бакуго крутится в кровати, уставившись в потолок, и злится — на Киришиму, на себя, на эту чёртову помаду, которая лезет в голову снова и снова. Он пытается представить что угодно другое: тренировки, взрывы, экзамены, злодеев. Не работает.

Перед глазами — губы.
Перед глазами — улыбка.

Он встаёт раньше обычного, умывается холодной водой и смотрит на своё отражение с откровенным раздражением.

— Идиот, — говорит он себе.

В школе Киришима не носит помаду.

Бакуго замечает это сразу — ещё до того, как успевает подумать, что вообще ищет её взглядом. Губы обычные, чуть обветренные, ничего лишнего. И почему-то от этого становится только хуже.

— Эй, — Киришима останавливает его у шкафчиков. — Ты вчера… резко ушёл.

— Было надо, — коротко отвечает Катсуки.

— Я не хотел тебя задеть, — говорит Киришима, глядя прямо. — Правда.

Бакуго сжимает зубы.

— Тогда не делай вид, что тебе всё равно.

Слова вылетают прежде, чем он успевает их остановить.

Киришима моргает.

— Мне не всё равно.

Эта простая фраза сбивает с толку сильнее любого крика.

— Тогда зачем ты… — Бакуго осекается. — Зачем вообще это всё?

— Потому что мне нравится, — Киришима пожимает плечами. — Потому что это я.

Катсуки смотрит на него и вдруг понимает, что злость — это не совсем злость. Это страх. Чистый, липкий страх признать, что ему не плевать.

— Забей, — снова говорит он, уже тише. — Делай что хочешь.

— Я и делаю, — Киришима улыбается чуть криво. — Просто хотел, чтобы ты знал.

Они стоят слишком близко. Люди проходят мимо, кто-то смеётся, кто-то толкается, но между ними — напряжение, натянутое, как провод.

— Ты придёшь сегодня? — спрашивает Киришима неожиданно.

— Куда?

— На крышу. После занятий. Я обычно там сижу.

Бакуго хочет сказать «нет». Правда хочет.

— Может быть, — бурчит он.

Киришима улыбается — не широко, не вызывающе, а тепло. И от этого внутри что-то болезненно сжимается.

На крыше ветрено. Город шумит внизу, солнце уже клонится к закату, окрашивая всё в тёплые цвета. Киришима сидит у ограждения, болтая ногами.

Бакуго останавливается в паре шагов.

— Ты всё-таки пришёл.

— Не обольщайся, — отвечает Катсуки. — Мне просто по пути.

— Конечно, — смеётся Киришима.

Молчание тянется. Оно не неловкое — скорее осторожное.

— Я не ношу помаду сегодня, — говорит Киришима вдруг. — Не потому, что ты сказал. Просто… не хотелось.

Бакуго хмурится.

— А я и не просил.

— Знаю, — кивает Киришима. — Я просто говорю.

Он смотрит на город, потом — на Бакуго.

— Тебя это бесит, потому что ты ревнуешь?

Слова падают прямо в цель.

— Чё за бред? — взрывается Катсуки.

— Тогда почему ты так реагируешь? — Киришима не отводит взгляд. — Почему тебе не всё равно?

Бакуго молчит. Ветер треплет его волосы, шум города кажется слишком громким.

— Потому что, — выдыхает он наконец, — мне не нравится, когда на тебя так смотрят.

Киришима замирает.

— Как — так?

— Как будто ты… доступен, — Катсуки морщится. — Как будто тебя можно забрать.

Киришима медленно улыбается.

— А тебе бы этого не хотелось?

Бакуго смотрит на него. Долго. Честно.

— Нет, — говорит он хрипло. — Мне бы хотелось, чтобы ты был моим.

Слова висят в воздухе.

Киришима поднимается, делает шаг ближе.

— Тогда, — говорит он тихо, — может, стоит перестать злиться и начать говорить?

Расстояние между ними исчезает.