И когда десять лет спустя её окликают на перекрёстке всё того же глупого-глупого города с "бледно-жёлтый, смотри!", она о свои же ноги оступается — чушь, не может этого быть. Не может — но этот невозможный и самый настоящий голос откуда-то сзади — но совсем уже близко — продолжает: "Твой голос. Он бледно-жёлтый. Очень красивый — я никогда раньше такого не видел", — и это уже слишком. Она замирает.

Но за голосом следует слабое касание руки — оно-то и выводит её из дежавю-расфокуса, на него-то она и оборачивается — и мир будто бы оборачивается с нею вместе — в слоумо, кинематографично до жути.

Голос, оказывается, крепится к мальчику — и ему навскидку лет девять. Он ей улыбается искренне — как солнышко в тёплый летний день. В его глазах ни единой ледышки. А с ним рядышком — мама. Так и должно (было) быть.

Он ей улыбается — а она ему приветливо плачет, потому что не может не.

Его мама единственная, пожалуй, ни чёрточки не понимает. Но извиняется за них обоих на всякий.

Говорит, мол, он с детства очень общительный — обожает, кажется, весь этот мир всем своим сердцем. А ещё синестет.

Лиза всхлипывает: "Знаю".

* * *

На следующий день она приходит на место памяти двадцати шести и, конечно, рассказывает Твелву обо всём этом. По привычке.

А после, призадумавшись на секундочку, берёт свои слова обратно: у неё — впервые — такое чувство, будто он давно уже её не слышит.

Лет с девять как.

И это, наверное, к лучшему.