Джисон потерял счет времени и выплаканным слезам.

Он просто притоптал какую-то траву в чертовом парке, а за этого его повязали и привезли в какой-то жуткий темный участок и допрашивают так, будто бы он расчленил с десяток школьниц.

Правы были все эти фанатики, эти лисы сумасшедшие.

— Я ничего не осквернял! – голос сипит от постоянных рыданий и крика. – Я просто там прошелся, я ничего с этой травой не делал, а про цветы я вообще ничего не знаю!

Высокий плечистый следователь с холодными голубыми глазами уже в сотый раз повторяет, что Джисон осквернил какое-то священное место, от чего завял какой-то мега важный сад.

Он будто в дерьмовом диснеевском ремейке «Дня сурка».

— Час назад завяла последняя роза, что полностью подтверждает вашу вину, Хан Джисон-щи, – Хан не понимает ничего в розах, но следователь непреклонен в своей убежденности. – Сегодня вы пройдете все необходимые обследования, и вам будет вынесен предварительный приговор.

— Осень уже, цветы вянут, отстаньте от меня, я ничего не делал, – Джисон из последних сил борется с тем, чтобы закрыть уши руками и хоть ненадолго выпасть из этой жуткой реальности.

Они не давали ему есть, – Джисон сбился со счету сколько раз злым словом помянул свое нежелание завтракать, – не давали ему спать, только долбили одно и тоже, будто методично забивали в его голову гвозди.

Он осквернил святыню. Он преступник. Он понесет наказание.

Главный офицер был явно за злого копа, а его помощник, молодой парень чуть старше Джисона, смотрел на Хана с некоторой озабоченностью и даже жалостью. Один раз он даже попытался сунуть Джисону какую-то печеньку, но Хан вовремя не среагировал и остался ни с чем.

Один раз ему налили кофе. Гадкий и слишком кислый, но это было лучше, чем ничего. Кофе от Минхо он так и не получил.

Минхо не было, Чан не приходил, вообще никто из мемберов с ним не связывался. Хотелось залезть под стол и скулить как побитая собака.

— Хан Джисон-щи, – голос старшего следователя на удивление спокойный и похож на голос заматерелого врача, ежедневно сообщающего неутешительные диагнозы. – Вы понимаете, что вам грозит?

Хан ничего не понимает и не хочет понимать. Он хочет домой, хочет уехать из этого чертового города и этой чертовой страны.

— У меня много денег, свяжитесь с агентством, свяжитесь с моей семьей, я все оплачу, я оплачу с процентами, только, пожалуйста, хватит, – на глаза опять наворачиваются слезы.

Старший лис на секунду вскидывает брови, а потом с нечитаемым выражением лица говорит:

— Ваше преступление карается не штрафом, а смертной казнью.

Он говорит это так спокойно, что до Джисона не сразу доходит смысл слов. Ну да, потоптал траву и помер. Ха-ха, смерть в его стиле.

Хан издает нервный смешок и смотрит на следователя, ожидая ответной реакции на шутку. Но ее не следует. Лис просто тяжело смотрит в ответ.

— Вы несерьезно, – Джисон отпрянывает назад, вжимаясь в спинку стула. – Нет, я гражданин Кореи, я не лисица, у меня обычный паспорт, он у Чана, проверьте. На меня ваши первобытные законы не распространяются. Позвоните в посольство Кореи, позвоните Пак Джинену, пусть они приедут и заберут меня отсюда.

Доводы в его голове складываются в непробиваемую логическую цепочку. Все так, его никто тут не убьет, они не имеют никакого права, он не в их юрисдикции.

— Вы подписали бумагу, что обязуетесь соблюдать правила Центрального города. Вы их нарушили, и за этим следует наказание.

Джисон непонимающе трясет головой. Он подписывает кучу бумаг ежедневно. Он их не читает, менеджер всегда приносит их, и нет никаких поводов сомневаться. Это какой-то бред.

Да, он подписывал что-то в аэропорту. Но это просто бумажка, она ничего не значит. Никто его не убьет за нарушение флоры, это все глупый розыгрыш.

Джисон чувствует, как почва начинает уходить из-под ног, а легкие спазмируются. Нет, только не сейчас. У него так давно не было приступов. Не из-за дурацкого розыгрыша, никто его не убьет.

Он нажалуется на таких шутников Минхо, и Ли их поубивает взглядом. Да.

Воздух втягивается в легкие с противным скрипом.

— Юн-щи, – подает голос лис помладше. – Ему нехорошо, позвольте, я отведу его в камеру, а анализы мы возьмем завтра. Посмотрите, он еле дышит, мы так убьем его раньше времени.

Джисон не хочет в камеру. Он хочет домой, он хочет под одеяло, он хочет, чтобы его обняли и спрятали. Дышать уже практически невозможно, руки трясутся, а перед глазами мутная пелена.

Он не слышит продолжение разговора. Только чувствует, как его куда-то тащат, и слышит стук тяжелой двери.

Боже, они его правда убьют. Эти психи его сведут с ума, а потом съедят. Лисья природа проявляется хочешь ты или нет.

Джисон резко вздрагивает, почувствовав чьи-то пальцы на своем подбородке. Он с трудом поднимает голову и различает очертания молодого офицера. У него ярко-голубые глаза.

— Эй, выпей вот это, должно полегчать, – в горло Джисона вливается какая-то жидкость, глотать нет сил, и вода противно стекает по подбородку. – Ну, хоть что-то. Поспи пока.

И без лишних слов лис уходит, оставляя Джисона один на один со своим кошмарами. Они быстро побеждают, и Хан проваливается в тяжелый сон.

Утром его будит громкий хлопок двери, и двое низких коренастых лиса в медицинской форме тащат его в небольшую лабораторию этажом ниже.

У Джисона уже нет сил ни на что, он просто податливо отдает все свои телесные жидкости, обрезки волос и ногтей, оставляет свой отпечаток на каком-то диковинном устройстве.

Ему уже все равно, у него тяжелый откат от панической атаки (хотя вчера казалось, что все будет в разы хуже), и просто хочется помолчать и посмотреть в потолок.

По дороге назад в камеру он ловит на себе взгляд старшего следователя. Лис смотрит на него злобно, почти что с отвращением. Он и вчера так смотрел? Джисон не помнит ничего, кроме его ледяного спокойствия.

Он лежит на кровати и рассматривает трещины на потолке. Они похожи на ноты его песен. Он еще так много их не написал.

Джисон напевает какой-то легкий мотив у себя в голове, пытаясь отвлечься. Добавляет аранжировку, усиливает басы и распределяет партии. Когда он доходит до партии Минхо, по задумке самой проникновенной и чувственной в песне, дверь резко открывается.

— На выход, – его вчерашний мучитель выглядит так, будто сейчас швырнет молнию, как Пикачу, и Джисона почти пробирает смешок. – Вы свободны, Хан Джисон-щи.