Руки вновь зарываются в чужие волосы и тянут вверх — последний акт напряжения и контроля перед долгожданным искажением.

— Заткнись и трахни меня уже.

Джаббер скалится и тут же впивается руками в горячие молочные бёдра, роняя стон от одного лишь касания — последний акт голода перед долгожданным десертом.

В одно движение они поменялись местами.

И Джаббер, сорвавшийся с цепи, принялся наконец наслаждаться: толчки — резкие, по-животному грубые и такие, чтобы чужую спину мотало по полу с пылью и острыми камнями, раздирая её в кровь; руки не находили себе места на столь обожаемом теле, отчаянно пытаясь побывать везде — они сжимали волосы у затылка крепкой хваткой, скребли ногтями тонкую кожу на талии, звонко оставляли красные следы от ладоней на бёдрах; рот был, разумеется, занят трапезой — зубы вгрызаются в сладкие ключицы, поднимаются влажными дорожками к израненной лебединой шее и клыками разрывают плоть там, где ранее он же оставлял синяки; язык слизывает горячую кровь с тела и облизывает открытый от стонов рот, слизывая и их тоже, а губы бормочут, шепчут в истерическом припадке.

— Занка, детка, ты просто ахуенен, — хрипло выдыхает между поцелуями, впитывая скулёж, — так хорошо меня принимаешь. Лучше всех.

В ответ — жалобный стон; чужие ногти вонзаются в спину, а стенки только сильнее сжимают член. Джаббер улыбается шире и смеётся. Вот оно.

Он крепко сжимает острый подбородок пальцами и наклоняется ниже, заглядывая в уже не такую ясную синеву чужих глаз.

Джаббер наконец нашёл нужную в этой головоломке кнопку: ту, которая отключает любые попытки мысли. И был готов жать на неё, пока не выведет из строя весь механизм.

— Да, вот так, — толчки намеренно сильнее, губы ближе к уху — такой хороший мальчик, так старательно подготовил себя для моего члена.

Джаббер чуть ли не смеётся между словами, растягивая, смешивая гласные с чем-то между издёвкой и искренним весельем — но Занку кроет. Занке не хочется сейчас беспокоится о чужом тоне голоса и о чем-либо. Из чужого его волнуют только кровоточащие засосы на теле и резкие толчки бёдер — и Джаббер был прав: это то, чего он заслужил. Он заслужил лежать в полу-отключке от сносящего крышу наслаждения, принимать чужое нездоровое обожание и не сдерживать больше стоны.

Занка никогда не думал, что может почувствовать себя таким желанным благодаря нему, и не думает сейчас.

Собственное состояние начинает походить на то, когда его парализовал яд во время их прошлого боя. Только теперь вместо токсина по венам течёт возбуждение и что-то тёмное, постепенно начинающее сливаться с его организмом в одно целое. И теперь это лучшее, что он испытывал за всю жизнь.

Лучшее, что он слышал — звук чужого смеха вперемешку со своими стонами.

— Ммм, а это тебя от любой похвалы так кроет? А то я начинаю волноваться, что кто угодно сможет тебя одной лестью у меня украсть, Зан-зан, — Джаббер усмехнулся своим словам. Да, получить внимание Занки было проще простого, но вот его самого и целиком — задача со звёздочкой. Но это не значит, что он заранее не презирал любого, кто может осмелиться попытаться. Это не ревность, нет, Джаббер не мог представить для себя достойного соперника, чтоб ревновать. Любая попытка любого человека заполучить хотя бы сантиметр Занки выглядела бы слишком жалко и смешно: любой ему просто не подошел бы, не удовлетворил бы и трети его желаний и жажды, не смог бы насладиться и четвертью этого чудесного потенциала. Джаббер знал это лучше самого Занки.

Руки сжимают волосы у затылка и тянут ближе к себе. — Ты только мой, помни.

Он не задает вопрос — утверждает. Ведь Занка сейчас не ответит: слишком трудно из каши в голове и похоти собрать мысли, а из стонов и всхлипов связную речь. Но он искренне был бы рад сейчас согласиться и прохрипеть «твой», потому что, оказывается, принадлежать не менее приятно, чем обладать. И разваливаться в руках того, кто желает тебя и тобой обладать — лучше кислорода.

Джаббер и сам чувствует, как задыхается, как с каждым толчком и стоном всё ближе к пику. Чужое, п о л н о е наконец наслаждение тем, что у них сейчас есть увеличивало собственное втрое.

Он не привык держать что-то или кого-то около себя слишком долго — Джаббер высасывал все соки, вкушал и выкидывал. Потому что ничего не было достойным. Но с Занкой не работает «привык», с ним казалось новым абсолютно всё, и этим невозможно было пресытится так быстро. Его хотелось держать рядом всегда, чтобы не бегать за новой дозой каждый раз. Им хотелось продолжать владеть, даже если Джаббер когда-нибудь действительно пресытится этой сладостью.

И он был уверен, что уже добился этого.

Джаббер уже слишком разрушил его для шанса на ремиссию, для кого-то другого.

И был единственным

кто способен облегчать боль,

вгрызаться напоследок в кадык и сжимать до синяков тело,

и доводить до лучшего в жизни оргазма с хрипом на выдохе и буквами, наконец собранными в одно конкретное слово — имя его лекарства.

И они действительно идеальный друг для друга вариант,

Ведь Занка был единственным, кто заставлял Джаббера видеть искры перед глазами без помощи удушающего чувства боли — ему хватило одной судороги и присутствия своего наркотика под собой, чтобы со стоном излиться внутрь горячего тела.

Идеальный — потому что единственный.

И секунду назад туманящий рассудок жар с эйфорией постепенно уходят; сейчас в голове пусто, а тело атрофировано безболезненным блаженством.

Через день вернётся рассудок, — уже не такой, как прежде — а вместе с ним и скребущее под кожей что-то вновь проголодается, в этот раз сильнее.

Потому что никто не отменял побочные эффекты.