Условия, по-смешному простые для выполнения.

Они оба понимали, что результаты заведомо очевидны.

Джаббер кивает.

— Я буду стараться изо всех сил, сэр.

Занка в ответ закатывает глаза и начинает движения — нарочито медленные.

Один, два, три — кончики тонких пальцев практически невесомо скользят по головке, постепенно надавливая всё сильнее; ногти цепляют серебрянное колечко пирсинга в уретре и дёргают, выбивают пару дрожащих стонов. Джаббер держится, сжимая в руках чужие худые ляжки.

Четыре, пять, шесть. Рука лениво проводит по всей длине вверх и вниз, хлюпая от количества предэякулята; большой палец вновь давит на щель. Джаббер ёрзает, поддаваясь навстречу мягкой ладони.

Семь, восемь. Занка улыбается, когда смотрит ему в глаза, подносит липкую от смазки ладонь к лицу и широко лижет, пока обтянутые тканью бёдра напоследок еще раз трутся о член.

На девятую Джаббера хватает судорога.

Он даже не пытается дождаться десятой, с протяжным стоном кончая на чужую форму.

Игра окончена.

Он думает, что это точно стоило того, пока тяжело дышит после оргазма и любуется тонкими губами, изогнутыми в чистом отвращении. Обращённом только к нему. Так, как этого заслуживает такой урод, как он.

— Нетерпеливая псина, — по довольному лицу прилетает звонкая пощёчина, — другого от тебя и не ожидал. Не продержался одну жалкую секунду и испачкал мне одежду.

Собственные руки грубо одергивают от желанного тела.

— С этого момента, не смей больше трогать меня своими грязными руками. Никаких поцелуев и укусов. Нарушишь правила — я прекращаю всё и ухожу. Ты понял?

Джаббер смеется в ответ, не в силах сдержать своего экстаза. Властные руки сжимают волосы у корней и тянут вверх.

— Отвечай, шваль. — вторая пощечина. В этот раз сильнее, больнее. Всё лучше и лучше.

— Я понял.

Голову прижимают обратно к холодному полу, и Джаббер не может перестать довольно скалиться.

Проигрыш точно стоил того.

Как бы не хотелось сейчас сжать чужое тело до синяков везде, куда он только может дотянуться, одна мысль о том, чтобы быть использованным и почувствовать себя всего лишь игрушкой для получения чужого удовольствия будоражила и заставляла кровь вновь прилить к члену.

Так что Джабберу оставалось смотреть: как Занка стягивает с себя одежду слой за слоем, оголяя белоснежно-чистую кожу, как медленно ласкает грудь, живот и бедра, как наклоняется вниз, опираясь на область сломанного ребра одной рукой — Джаббер сдерживает в себе порыв схватить его за запястье и надавить сильнее. Но он слушается, потому что искренне наслаждается представлением и своим наказанием.

До того момента, пока Занка не заносит другую руку назад и из его губ не срывается первый за вечер стон.

Пока он не начинает растягивать себя, сидя у него на бёдрах и продолжая бесстыдно всхлипывать. Теперь его черед дразнить, да?

Да, и Джаббер не переставал убеждаться в том, что с каждой их секундой вместе Занка раскрывался всё с более интересных своих сторон; он никогда не думал, что один человек способен возбуждать настолько сильно. И с кем угодно другим он бы сейчас продолжил наслаждаться и этим, возможно сказал бы что-то пошлое и мерзкое с довольной улыбкой — но рядом с Занкой Джаббер трезвеет и сходит с ума. Рядом с ним он тяжело дышит и кусает губы. Запрет на касания ощущается настоящим наказанием, когда у тебя в ногах похабно и протяжно — и о, он уверен, что это намеренно — стонет твоя ожившая влажная фантазия, трахая себя пальцами. И когда собственный член получает стимуляцию, только если Занка нечаянно задевает его в процессе.

Как бы Джаббер не любил боль и унижения, намного больше он любил наслаждаться. И Занка был абсолютно прав, когда назвал его нетерпеливой псиной: Джаббер ненавидел терпеть, он хотел прикоснуться к нему, насладиться этим телом в полной мере здесь и сейчас. Но Занка дразнит, дразнит и дразнит; опускается всё ниже, чтоб ближе к уху, и продолжает жалобно постанывать. Джаббер ведь знает, что этого ему недостаточно: Занка слишком долго голодал, чтобы теперь его удовлетворило что-то вроде своих слишком тонких пальцев. Ему очевидно хотелось чего-то большего, и О, Джаббер мог бы дать ему это прямо сейчас. Он бы мог довести его до судорог и оргазмов одними своими пальцами. Занка бы не стонал тогда так наигранно, как сейчас — Джаббер бы заставил его рыдать.

Но вместо этого наслаждения Занка выбирает продолжать сводить их обоих с ума и добавляет четвертый палец. И Джаббер не может перестать думать о том, что все они по толщине примерно как три или два его.

— Насколько часто ты это делаешь, что так быстро принимаешь 4 пальца, а? — и всё таки держать рот на замке перед таким видом слишком тяжело.

Занка выдыхает раздражённое «заткнись» и жалеет, что не выдвинул запрет на разговоры.

— Ты всегда думаешь обо м-

На середине фразы Джаббер давится воздухом. Трудно не давиться, когда чертов ангел начинает принимать в себя твой член.

Сантиметр за сантиметром, всё также медленно. У Занки дрожат бёдра от нетерпения и мучительного чувства растяжения — у Джаббера дрожат руки от мучительного желания натянуть его на всю длину одним резким движением.

Когда член наконец входит до упора, Занка запрокидывает голову, закусывает губу и мычит, сдерживая протяжный стон. Не хватало только лишний раз тешить чужое самолюбие.

Пирсинг с острыми наконечниками больно упирается во внутренности, и Занка понимает, что с каждым движением оно будет расцарапывать стенки всё больнее, скорее всего, до крови. И начинает двигаться.

С каждым толчком он теряет последние крупицы самообладания и гордости — как будто хоть что-то из этого у него осталось — тонущие в стонах и всхлипах, и сейчас Занке всё равно, посчитают ли и их фальшивыми. Плавность и аккуратность в движениях быстро сменяются резкими скачками вверх и вниз, и он оказывается прав в своих догадках, когда чувствует, как по бедру течёт кровь. Проклятый пирсинг и проклятый Джаббер, заставляющий его одновременно чувствовать боль и лучшее в жизни удовольствие, стыд и долгожданную свободу, заставляющий чувствовать всё и неконтролируемое к этому п р и в ы к а н и е. Потому что Занка громко стонет, когда головка задевает простату и понимает, что будет хотеть почувствовать это снова уже на следующей неделе. Что уже завтра он будет отчаянно хотеть почувствовать под пальцами сломанные рёбра и вгрызться в эти губы. Он уже слишком погряз, чтобы снова жить нормально. И вроде бы это то, как работают зависимость и любовь, но Занка действительно сейчас не хочет разбираться в том, на какую из этих игл он, вероятно, подсел. Не когда ноги сводит судорогой от того, с каким отчаянным рвением он прыгает на Джаббере, и не когда тот смотрит на него так, кусая руки до крови от желания.

Джаббер никогда не «просто смотрел» на него: он всегда держал глаза либо широко распахнутыми, чтобы видеть как можно больше, либо прищуренными, чтобы видеть как можно чётче; в его радужке с алым возбуждением смешивалось пунцовое обожание, багряная жажда и всегда что-то гранатовое; он никогда не смотрел — обгладывал взглядом до костей и запрятанной между ними тьмы.

Но сейчас в тело Занки впился новый оттенок красного — мольба.

Джаббер смотрел на него как на свою личную Мессию.

И действительно был готов молиться.

Он был готов молиться тому, кто умудрялся выглядеть божественным и неземным среди пыли, грязи и развалин, кто не растерял своей грации даже когда в забвенном наслаждении дрожал от ощущения чужого члена внутри. Чью невинно чистую кожу портили только гематомы и порезы, оставленные Джаббером.

Он был готов молиться о том, чтобы всю эту небесность потрогать, сжать и запятнать еще больше.

И, возможно, это были слишком возвышенные для него чувства, но именно животное отчаяние обычно приводит людей к чему-то подобному.

— Ну же, Занка, — также хрипло и тягуче — тебе ещё не надоело контролировать и контролировать? Это, конечно, ахуеть как горячо, и я сейчас вижу лучший вид в своей жизни, но...

На секунду темп замедляется, и у Занки подкашиваются ноги. Джаббер обязательно сделает себе мысленную заметку.

— ...Но ты не представляешь, как мне, бля, сносит крышу, когда ты наконец перестаешь думать. Просто позволь мне, и единственное, что будет тебя беспокоить — не слишком ли глубоко в тебе мой член. Разве ты этого не заслужил, а, Зан-зан?

Занке, уже по привычке, хотелось заткнуть его. Он должен был сделать это с самого начала: избить Джаббера до потери сознания или задушить, чтобы тот больше никогда не смог открыть свой поганый рот, чтобы перестал делать то, что делал с ним уже несчетное количество времени. Занка послушал его один раз и потерял сон и рассудок на месяцы, теперь же он позволил себе поддаться, просто чтобы усмирить болезнь — и уже знал, что потерял и то, и другое навсегда. Но он не хотел думать о том, что будет дальше. Он был полностью удовлетворён сейчас, пока тёмное что-то ликовало и не скребло ему череп, пока Занка держал всё под контролем. Ведь Занка должен был быть тем, кто держит себя в руках, даже когда раскован. И даже когда он пытается утолить жажду крови, он должен был быть тем, кто ее проливает. Это то, чего он хотел, и то, что казалось и ощущалось правильным: он ведь всегда стремился быть тем, кто главнее, выше, лучше, сильнее. И тем, кто не позволяет туманить свой рассудок кому-то вроде Джаббера.

Но почему-то туман продолжал ощущаться как ясность, а ноги немели с каждым произнесенным чужим поганым ртом словом. Джаббер действовал слишком эффективно для лекарства: он был для Занки психостимулятором, ингибитором и иммунодепрессантом в одном флаконе. И сейчас он действовал как ебаный транквилизатор. Влиял на всю нервную систему целиком и развязывал там спутавшиеся — от мыслей о нём же — узлы, просто чтобы суметь завязать побольше новых.

Потому что Занка делал всё тоже самое с ним.

И их переплетение было слишком неизбежным, чтобы этому противиться.