Их третья драка не была похожа на предыдущие.

Первая была судьбоносной, вторая — неизбежной; тогда на кону стояли жизни и чьи-то мутные цели. Раньше в одних венах закипала ненависть, а в других стыл яд. Были поводы: защитить, доказать, победить, убить. Сдержаться. Ведь тогда было еще не время.

То была лишь закуска перед основным блюдом, разогревающая аппетит.

Сейчас же цель была лишь одна — утолить свой невыносимый, превратившийся в практически животный, голод.

Толком неясно, из-за чего началась их стычка, но в этот раз им не нужны были причины. Достаточно лишь было пересечься взглядами спустя целую вечность ломок и нужды в чужом присутствии. Секундный контакт алого и синего и пролетевшая тогда между ними искра решила всё в один момент.

Мир наконец вновь сделался по-кривому настоящим, когда оказались среди развалин, когда обменялись — уже ради приличия — криками и угрозами, и когда кто-то из них нанес заветный первый удар.

Долгожданная доза, заботливо вколотая прямиком в вену.

Сколько это уже продолжается, им тоже неясно. Может час, может три, а может и вовсе пять минут — плевать, главное, чтобы не заканчивалось.

Первый удар привел заржавевший механизм в работу, и каждый новый лишь заставлял шестерёнки двигаться быстрее.

Занка действительно стал сильнее с момента их прошлого боя. Он усовершенствовал своё владение дзинки еще лучше, стал наносить удары еще чётче и больнее и всё такое — это было не главное, это было совсем неважно. Ведь если раньше почти каждое его движение ощущалось до тошноты спланированным, чтобы не дай бог не дать контроль эмоциям и чувствам — сейчас всем заправлял голод. Джаббер мог чувствовать его во всех рассеянных, резких атаках, порой не имеющих под собой ничего, кроме цели ударить или прикоснуться. Он оседал в чужих потемневших глазах, когда Джаббер нависал сверху и бил по лицу, пробегал в виде мурашек по тонким запястьям, когда их сжимали. Он чувствовался даже во вкусе его крови. Насыщенном.

Джабберу казалось, что он наконец-то сходит с ума.

Ведь вновь видеть Занку с бурей эмоций на лице и стекающим по нему потом и кровью, видеть Занку, страдающим от вожделения, видеть и убеждаться что он такой же как он было несравнимым ни с чем удовольствием. Нечто ликовало вместе с ним, вновь получив свою любимую прикормку. Оно же заставляло подставляться под чужие удары всё больше и всё более раскрепощено нападать самому. Дразнить и дразнить.

Но кое-что всё еще мешало ему вдоволь наслаждаться этим чудесным пиром: мерзкий, неестественно-приторный привкус на языке. Занка всё еще сдерживался. Джаббер видел, как тот наносит удары точно и часто, но слишком быстро — чтобы не задерживаться на чужом теле дольше двух секунд, как всё равно сохраняет «безопасную» дистанцию — будто бы хоть что-то может их спасти. Занка был голоден, и нужда его была еще сильнее, чем раньше, но он всё еще не хотел утолять ее полностью. Он не наслаждался их временем так, как мог бы и отчаянно держался за последнюю нить самоконтроля.

Лезвия Джаббера были достаточно острыми, чтобы ее оборвать.

Занке казалось, что он сошел с ума.

И он мог бы вновь списать это на действие токсинов, но единственный препарат, туманящий его разум прямо сейчас — это сам Джаббер. Этот подонок совсем не изменился с момента их прошлого боя. Всё такой же сильный, громкий и надоедливый; также как и раньше умело тянет за нужные веревочки, провоцируя и побуждая нечто всё больше вырываться наружу ударами в только зажившие раны. И Занка позволяет ему, позволяет себе. Драка с Джаббером — его извращенный способ выпустить пар, выбить на чужом теле гематомами накопившиеся за 17 лет эмоции. Почувствовать боль и освобождение от неё же.

Занка действительно соскучился по своему лекарству.

Слишком.

Со временем, то фантомное удовольствие от воспоминаний и фантазий тускнело всё больше, и он наивно полагал, что получив новую дозу, его жажда будет вновь утолена, и их пути разойдутся, пока не потребуется новая. Но распаленная и брошенная неудовлетворённой в ненавистной, одинокой темноте, она мутировала в голод. И каждый новый удар сейчас лишь разжигал его сильнее. Заставлял ошарашенно утвердить свою самую страшную догадку: это был голод до чего-то б о л ь ш е г о. Не помутнение рассудка на фоне всё еще бушующих гормонов и стресса, — а новая потребность, побочный эффект от действенного лечения. Каждое прикосновение к чужому телу посылало по собственному искры, ведь нечто думало, что сейчас наконец приступит к десерту. И Занка честно старался сдерживаться, он ведь так хорошо это умеет. Но с каждой секундой, с каждым хриплым и тягучим «Ну же, Занка» это казалось всё труднее и бесполезнее. Последняя нить самообладания всегда была натянута слишком туго — рядом просто никогда не было лезвия.

И он был уверен, что Джаббер знал это.

Он знал, когда приблизился сильнее, чем раньше — Занка не понимал, как у него каждый раз получалось быть еще ближе, — и вместо очередного удара по лицу резко соскользнул к шее, жадно вонзив в тонкую плоть клыки. Из порванной в неясном порыве кожи хлынула горячая кровь, и Занка рефлекторно пнул Джаббера, оттолкнув,

И также рефлекторно приблизился сам, жадно впившись в чужие губы.

Не успев даже толком распробовать верхние ноты, Занка отстранился также резко, как и придвинулся — ответной реакции не последовало. На четыре секунды между ними повисла тишина, дистанция длиной в метр и тяжёлое дыхание.

В первую Джаббер застыл в оцепенении.

На вторую Занка наблюдал, как кармин в глазах стремительно заменяет чернота зрачков.

Во время третьей из чужого рта вырвалось судорожное дыхание вперемешку со смехом, а язык медленно облизнул губы.

После четвертой этот же язык уже во всю хозяйничал у него во рту, пока руки сдавливали тонкую талию почти до хруста.

Насколько разумным это было решением, что бы о нём сейчас подумали его друзья и семья, действительно ли он сошёл с ума — теперь, вместо жажды, Занка запер в клетке все эти неважные мысли. Всё, что сейчас было важно находилось у него в руках, с таким же отчаянным рвением вылизывая его рот. Джаббер еле сдерживал смех от внезапной, долгожданной эйфории, и это распаляло лишь больше. Контакта казалось слишком недостаточно, даже когда они вдвоем рухнули на пол, сплетаясь всеми конечностями, и когда Занка оседлал крепкие бедра. Чужие руки царапали кожу под одеждой, свои же сжимали тёмные волосы у корней, оттягивая как можно сильнее; Занка вообще делал всё так сильно, как только мог. У него нулевой опыт в поцелуях, но огромный в стараниях и голоде: он не знал, как делать правильно — он сминал и кусал чужие губы, будто его впервые допустили до еды, пускал кровь и смешивал ее с катящейся по подбородку слюной, будто это первый в его жизни глоток воды. И всего этого вкуса хотелось больше, больше, больше. Джаббера хотелось разрушить также, как он всё это время разрушал его. Занка провел языком по верхнему ряду зубов и ткнул в расшатанный и поврежденный от недавнего удара моляр. Послышался стон, на языке почувствовалась новая порция крови, и всё еще хотелось большего. Он давил на зуб всё сильнее, кончиком языка щекотал зазор между нервом и десной, копая глубже. Изо рта на одежду капало, и Занка мог бы посчитать это мерзким, если бы прямо сейчас не сходил с ума от возбуждения. Напоследок лизнув чужие губы, он отстранился от измученного рта, но только для того, чтобы просунуть туда два пальца. Кончиками ногтей давя на глотку, заставляя горло туго сжиматься вокруг тонких пальцев и захлёбываться своей же кровью, когда эти пальчики одним движением вырывают моляр. Джаббер вскрикивает, и это что-то смешанное с самым похабным стоном, который ему когда-либо доводилось слышать. Его трясёт, и он смотрит на Занку, покрытого тут и там кровью, как на ангела. Ангел же с отвращением выкидывает куда-то его зуб, будто любая часть этого тела — всего лишь бесполезный мусор. Джаббера трясёт.

— Занка, милый, ты продолжаешь меня удивлять, — говорить, когда из десны хлыщет кровь, а ты задыхаешься от перевозбуждения было немного затруднительно, но как будто его когда-либо останавливали такие мелочи, — если бы я раньше знал, что ты так умеешь, то искусал бы тебя всего намного раньше...

Продолжить не дали вновь оказавшиеся во рту пальцы.

— Закрой пасть, — указательный надавил на пустую лунку, выбивая всхлип, — мне нужно вырвать тебе оставшиеся, чтобы ты наконец заткнулся?

Чёрт, Джаббер не помнит, когда в последний раз был так возбужден. Длинные пальцы, трахающие и скребущие его глотку прямо сейчас сносили крышу сильнее, чем любой секс, что был у него до этого. Всё еще полностью одетый, Занка возбуждал сильнее любого афродизиака.

Но Джаббер никогда не отличался терпением, и не мог долго наслаждаться одной лишь закуской, какой бы вкусной она не была — всё его нутро вожделело продолжения банкета. Ему хотелось вкусить Занку в ответ.

Нетронутый с начала их странных прелюдий член только усугублял положение. Джаббер был возбуждён до предела ещё во время боя, и если к нему не притронутся прямо сейчас, он обещает, что потеряет сознание — и не в том плане, в каком хотелось бы. В отчаянной попытке получить хоть какую-то стимуляцию, бёдра толкаются вверх; Джаббер чувствует себя сукой в течке, бессмысленно пытаясь потереться о чужое тело.

Занка вытаскивает пальцы изо рта, давая пару секунд прокашляться и выхаркать вязкую слюну и кровь. Заводит руку за спину, небрежно вытирая пальцы о чужое возбуждение — и Джаббер скулит, всё еще задыхаясь.

— Мерзость, — сверху вновь звучит любимый надменный голос — жалкое зрелище. И ты действительно считаешь, что достоин большего?

Занка выдыхает проклятое «большего», кладя ладонь на свой торс и медленно скользя ею до самого паха, и резко проезжается тощими бёдрами по перевозбужденному члену — Джаббер практически видит звёзды. Глаза непроизвольно закатываются, и он чуть ли не плачет, зажевывая истерзанные в хлам губы, пытаясь сдержаться из последних сил, чтобы не кончить сейчас. Сдерживаться в чём-либо обычно не в его характере, но с Занкой любое «обычно» не действует; им таким хотелось насладиться как можно дольше, игнорируя отчаянную потребность. Уж слишком сильно шла холодная властность этим милым чертам.

Их обладатель тем времени одним движением стягивает чужие штаны и боксёры, наконец высвобождая стоящий колом член. Снизу слышится выдох облегчения. Ненадолго.

На разгоряченную плоть тут же легли холодные пальцы.

— Если продержишься 10 секунд, то продолжим по твоим правилам, если нет — то по моим.