«Лекарство — вещество или смесь веществ синтетического или природного происхождения в виде лекарственной формы, применяемое для профилактики, диагностики и лечения заболеваний..

Занка всегда знал, что с ним что-то не так.

Что-то не имело формы, вкуса или голоса, но томно шептало ему на ухо, сладко манило куда-то и за собой и сдавливало череп. Оно было темным и пугающим — оно было хаосом. Разрушительным в своей сути и наслаждающимся разрушениями. И Занку оно влекло за собой также, как и пугало. Влекло — и он в страхе запирал его обратно в клетку; пугало — и от этого лишь сильнее билось сердце, желая распробовать, услышать, потрогать. Но Занка трус, всегда им был. Занка боялся любых неровностей и всего, что не идеально белое, и запер темное нечто навсегда у себя под кожей, смазав сверху приторностью. Так, на всякий.

Гниющее в скользком мраке и позорно скрытое от чужих взглядов, оно пускало корни внутрь. Спутывало его мысли, оставляло после себя бардак и за ним щемящую пустоту, связывало руки и ноги так туго, что состояние порой напоминало кому, и с каждым годом душило всё сильнее.

Это была его болезнь.

Та, что отделяла его от заветного статуса «гения», мстила каждый день, каждый новый бой, держа нож у задушенного горла, ведь «это твой предел, Занка. Выше нельзя. Я не позволю». И тащило вниз,

И вниз,

И вниз.

Он неизменно был внизу, вместе со своей патологией. Неспособный вырезать её из организма и слишком трусливый, чтобы принять. Делал вид, что усердно совершенствуется, на деле застряв еще в самом начале и с годами лишь глубже загоняя себя в яму. Занка смирился и жил в этой тихой агонии.

Пока не появился он.

Джаббер просто оказался рядом в случайный день, вскрыл когтями его кожу и сразу же увидел тщательно скрытое ото всех. Будто бы это уродство зрело все эти годы и в итоге поднеслось на блюдечке лично для него. О, он был донельзя рад вкусить всё это и отчаянно убеждал Занку распробовать самому. Точно змей-искуситель, рядом с которым его тёмное нечто трепетало в восторге, ощутив давно забытый вкус свободы. Занка и раньше сражался против других людей, но почему-то с ним все чувствовалось по-другому, по-настоящему. К нему любое касание ощущалось острее, а мир в его присутствии почему-то становился чётче, будто бы астигматик впервые надел подходящие очки. Рядом с ним Занка впервые за свою жизнь ощутил, какого держать это вне клетки: наслаждаться чужой кровью, звуком ломающихся ребер и руками, сдавливающими шею.

Всё это было кратковременным освобождением от многолетней, ноющей боли.

Джаббер на миг стал его лекарством.

Когда живешь с хронической болью, то неизменно привыкаешь — ведь «до» никогда и не было. И лишь однажды, на долю секунды освободившись от проклятых оков, начинаешь страдать по-настоящему.

Фантомное чувство былого удовлетворения лишь сильнее подпитывало его нечто, увидевшее свет и отторгающее теперь свою темницу.

Джаббер не сломал его, нет, он разобрал его по частичкам и бросил. И Занке казалось, что напоследок вместе с проклятым нейротоксином ублюдок оставил внутри его тела такую же ядовитую частичку себя.

Достаточно большую, чтобы в деталях помнить чужое лицо, горячее дыхание, сжимающие тело большие руки и надрывистый хриплый голос, чтобы помнить об этом, пока томно грезишь всевозможные «а что если», где дыхание ближе, а мозолистые руки крадутся под пояс. Или хватают за волосы, или дают пощечину, пока держишь во рту чужой член. Или это делаешь ты. Где ужасно мерзко от себя и впервые так хорошо, что сносит крышу от одних фантазий о том, как устраиваешь на чужом лице кровавое месиво, а минуту спустя побитого и окровавленного уже тебя грубо берут посреди боя.

И слишком маленькую, чтобы полностью насытиться.

...Многие лекарственные препараты способны вызывать привыкание — состояние, при котором организм постепенно приспосабливается к действию определенного вещества, требуя все больше для достижения того же эффекта.»