Песнь XVI

Тридцать седьмой день

Телемах приходит в жилище Евмея, который принимает его с несказанною радостию. Он посылает Евмея в город возвестить Пенелопе о возвращении сына. Одиссей, повинуясь Афине, открывается Телемаху; они обдумывают вместе, как умертвить женихов. Сии последние тем временем, подстрекаемые Антиноем, составляют заговор против Телемаховой жизни; но Амфином советует им наперед узнать волю Зевеса. Пенелопа, сведав о замысле, делает упреки Антиною; Евримах лицемерно старается ее успокоить. Евмей возвращается в хижину.[*]

———

Тою порой Одиссей с свинопасом божественным, рано

Встав и огонь разложив, приготовили завтрак. Насытясь

Вдоволь, на паству погнали свиней пастухи. К Телемаху

Бросились дружно навстречу Евмеевы злые собаки;

Ластясь к идущему, прыгали дикие звери; услышав

Топот двух ног, подходящих поспешно, Лаэртов разумный

Сын, изумившийся, бросил крылатое слово Евмею:

"Слышишь ли, добрый хозяин? Там кто-то идет, твой товарищ

Или знакомец; собаки навстречу бегут и, не лая,

Машут хвостами; шаги подходящего явственно слышу".

Слов он еще не докончил, как в двери вошел, он увидел,

Сын; в изумленье вскочил свинопас; уронил из обеих

Рук он сосуды, в которых студеную смешивал воду

С светло-пурпурным вином. К своему господину навстречу

Бросясь, он голову, светлые очи и милые руки

Стал у него целовать, и из глаз полилися ручьями

Слезы; как нежный отец с несказанной любовью ласкает

Сына, который внезапно явился ему через двадцать

Лет по разлуке — единственный, поздно рожденный им, долго

Жданный в печали, — с такой свинопас Телемаха любовью,

Крепко обнявши, всего целовал, как воскресшего; плача

Взрыд, своему господину он бросил крылатое слово:

Евмей и Телемах. Иллюстрация Ф. Преллера к поэме Гомера «Одиссея».

"Ты ль, ненаглядный мой свет, Телемах, возвратился? Тебя я,

В Пилос отплывшего, видеть уже не надеялся боле.

Милости просим, войди к нам, дитя мое милое; дай мне

Очи тобой насладить, возвратившимся в дом свой; доныне

В поле не часто к своим пастухам приходил ты; но боле

В городе жил меж народа: знать, было тебе не противно

Видеть, как в доме твоем без стыда женихи бунтовали".

Сын Одиссеев разумный ответствовал так свинопасу:

"Правду сказал ты, отец; но теперь для тебя самого я

Здесь: повидаться пришел я с тобою, Евмей, чтоб проведать,

Дома ль еще Пенелопа, иль браком уже сочеталась

С кем из своих женихов, Одиссеево ж ложе пустое

В спальной стоит одиноко, покрытое злой паутиной? "

Кончил. Ему отвечая, сказал свинопас богоравный:

"Верность тебе сохраняя, в жилище твоем Пенелопа

Ждет твоего возвращенья с тоскою великой и тратит

Долгие дни и бессонные ночи в слезах и печали".

Так говоря, у него он копье медноострое принял;

В дом тут вступил Телемах, через гладкий порог перешедши.

С места поспешно вскочил перед ним Одиссей; Телемах же,

Место отрекшись принять, Одиссею сказал: "Не трудися,

Странник, сиди; для меня уж, конечно, найдется местечко

Здесь; мне очистить его не замедлит наш умный хозяин".

Так он сказал; Одиссей возвратился на место; Евмей же

Прутьев зеленых охапку принес и покрыл их овчиной;

Сын Одиссеев возлюбленный сел на нее; деревянный

С мясом, от прошлого дня сбереженным, поднос перед милым

Гостем поставил усердный Евмей свинопас, и корзину

С хлебом большую принес, и наполнил до самого края

Вкусно-медвяным вином деревянную чашу. Потом он

Сел за готовый обед с Одиссеем божественным рядом.

Подняли руки они к приготовленной пище; когда же

Был удовольствован голод их сладким питьем и едою,

Так свинопасу сказал Телемах богоравный: "Отец мой,

Кто чужеземный твой гость? На каком корабле он в Итаку

Прибыл? Какие его привезли корабельщики? В край наш

(Это, конечно, я знаю и сам) не пешком же пришел он".

Так отвечал Телемаху Евмей, свинопас богоравный:

"Все расскажу откровенно, чтоб мог ты всю истину ведать;

Он уроженец широкоравнинного острова Крита,

Многих людей города, говорит, посетил и немало

Странствовал: так для него уж судьбиною соткано было.

Ныне ж, бежав с корабля от феспротов, людей злоковарных,

В хижину нашу пришел он; тебе я его уступаю;

Делай что хочешь: твоей он защите себя поверяет".

Сын Одиссеев разумный ответствовал так свинопасу:

"Добрый Евмей, ты для сердца печальное слово сказал мне;

Как же могу я в свой дом пригласить твоего чужеземца?

Я еще молод; еще я своею рукой не пытался

Дерзость врага наказать, мне нанесшего злую обиду;

Мать же, рассудком и сердцем колеблясь, не знает, что выбрать,

Вместе ль со мною остаться и дом содержать наш в порядке,

Честь Одиссеева ложа храня и молву уважая,

Иль, наконец, предпочесть из ахейцев того, кто усердней

Ищет супружества с ней и дары ей щедрее приносит;

Но чужеземцу, которого гостем ты принял, охотно

Мантию я подарю, и красивый хитон, и подошвы

Ноги обуть; да и меч от меня он получит двуострый;

После и в сердцем желанную землю его я отправлю;

Пусть он покуда живет у тебя, угощаемый с лаской;

Платье ж сюда я немедля пришлю и с запасом для вашей

Пищи, дабы от убытка избавить тебя и домашних.

В город ходить к женихам я ему не советую; слишком

Буйны они и в поступках своих необузданно-дерзки;

Могут обидеть его, для меня бы то было прискорбно;

Сам же я их укротить не могу: против многих и самый

Сильный бессилен, когда он один; их число там велико".

Царь Одиссей хитроумный ответствовал так Телемаху:

"Если позволишь ты мне, мой прекрасный, сказать откровенно, —

Милым я сердцем жестоко досадую, слыша, как много

Вам женихи беззаконные здесь оскорблений наносят,

Дом захвативши такого, как ты, молодого героя:

Знать бы желал я, ты сам ли то волею сносишь? Народ ли

Вашей земли ненавидит тебя, по внушению бога?

Или, быть может, ты братьев винишь, на которых отважность

Муж полагается каждый при общем великом раздоре?

Если б имел я и свежую младость твою и отважность —

Или когда бы возлюбленный сын Одиссеев, иль сам он,

Странствуя, в дом возвратился (еще не пропала надежда) —

Первому встречному голову мне бы отсечь я позволил,

Если бы, им на погибель, один не решился проникнуть

В дом Одиссея, Лаэртова сына, чтоб выгнать оттуда

Шайку их. Если б один я с толпой и не сладил, то все же

Было бы лучше мне, в доме моем пораженному, встретить

Смерть, чем свидетелем быть там бесчинных поступков и видеть,

Как в нем они обижают гостей, как рабынь принуждают

Их угождать вожделениям гнусным в обителях царских,

Как расточают и хлеб и вино, беспощадно запасы

Все истребляя и главного дела окончить не мысля". —

"Добрый наш гость, — отвечал рассудительный сын Одиссеев, —

Все расскажу откровенно, чтоб мог ты всю истину ведать;

Нет, ни мятежный народ не враждует со мною, ни братьев

Также моих не могу я винить, на которых отважность

Муж полагается каждый при общем раздоре, понеже

В каждом колене у нас, как известно, всегда лишь один был

Сын; одного лишь Лаэрта имел прародитель Аркесий;

Сын у Лаэрта один Одиссей; Одиссей равномерно

Прижил меня одного с Пенелопой. И был я младенцем

Здесь им оставлен, а дом наш заграбили хищные люди.

Все, кто на разных у нас островах знамениты и сильны,

Первые люди Дулихия, Зама, лесного Закинфа,

Первые люди Итаки утесистой мать Пенелопу

Нудят упорно ко браку и наше имение грабят;

Мать же ни в брак ненавистный не хочет вступить, ни от брака

Средств не имеет спастись; а они пожирают нещадно

Наше добро и меня самого напоследок погубят.

Но, конечно, того мы не знаем, что в лоне бессмертных

Скрыто. Теперь побеги ты, Евмей, к Пенелопе разумной

С вестью о том, что из Пилоса я невредим возвратился.

Сам же останусь я здесь у тебя; приходи к нам скорее.

Но берегись, чтоб никто не проведал, опричь Пенелопы,

Там, что я дома: там многие смертию мне угрожают".

Так Телемаху сказал ты, Евмей, свинопас богоравный:

"Знаю, все знаю, и все мне понятно, и все, что велишь ты,

Будет исполнено; ты же еще мне скажи откровенно,

Хочешь ли также, чтоб с вестью пошел я и к деду Лаэрту?

Бедный старик! Он до сих пор, хотя и скорбел о далеком

Сыне, но все наблюдал за работами в поле и, голод

Чувствуя, ел за обедом и пил, как бывало, с рабами.

С той же поры, как пошел в корабле чернобоком ты в Пилос,

Он, говорят, уж не ест и не пьет, и его никогда уж

В поле никто не встречает, но, охая тяжко и плача,

Дома сидит он, исчахлый, чуть дышащий, кожа да кости".

Сын Одиссеев разумный ответствовал так свинопасу:

"Жаль! Но его, как ни горько мне это, оставить должны мы;

Если бы всё по желанию смертных, судьбине подвластных,

Делалось, я пожелал бы, чтоб прибыл отец мой в Итаку.

Ты же, увидевши мать, возвратись, заходить не заботясь

В поле к Лаэрту, но матери можешь сказать, чтоб немедля,

Тайно от всех, и чужих и домашних, отправила к деду

Ключницу нашу обрадовать вестью нежданною старца".

Кончив, велел он идти свинопасу. Взяв в руки подошвы,

Под ноги их подвязал он и в город пошел. От Афины

Не было скрыто, что дом свой Евмей, удаляся, покинул;

Тотчас явилась богиня, младою, прекрасною, с станом

Стройно-высоким, во всех рукодельях искусною девой;

В двери вступив, Одиссею предстала она; Телемаху ж

Видеть себя не дала, он ее не приметил: не всем нам

Боги открыто являются; но Одиссей мог очами

Ясно увидеть ее, и собаки увидели также:

Лаять не смея, они, завизжав, со двора побежали.

Знак головою она подала. Одиссей, догадавшись,

Вышел из хижины; подле высокой заграды богиню

Встретил он; слово к нему обращая, сказала Афина:

"Друг Лаэртид, многохитростный муж, Одиссей благородный,

Можешь теперь ты открыться и все рассказать Телемаху;

Оба, условяся, как женихам приготовить их гибель,

Вместе подите немедля вы в город; сама я за вами

Скоро там буду, и мстительный бой совершим совокупно".

Кончив, жезлом золотым прикоснулась она к Одиссею:

Тотчас опрятным и вымытым чисто хитоном покрылись

Плечи его; он возвышенней сделался станом, моложе

Светлым лицом, посмуглевшие щеки стали полнее;

Черной густой бородою покрылся его подбородок.

Собственный образ ему возвративши, богиня исчезла.

В хижину снова вступил Одиссей; Телемах, изумленный,

Очи потупил: он мыслил, что видит бессмертного бога.

В страхе к отцу обратяся, он бросил крылатое слово:

"Странник, не в прежнем теперь предо мной ты являешься виде;

Платье не то на тебе, и совсем изменился твой образ;

Верно, один из богов ты, владык беспредельного неба;

Будь же к нам благостен; золота много тебе принесем мы

Здесь с гекатомбой великой, а ты нас, могучий, помилуй".

Сыну ответствовал так Одиссей, в испытаниях твердый:

"Нет, я не бог; как дерзнул ты бессмертным меня уподобить?

Я Одиссей, твой отец, за которого с тяжким вздыханьем

Столько обид ты терпел, притеснителям злым уступая".

Кончив, с любовию сына он стал целовать, и с ресницы

Пала на землю слеза — удержать он ее был не в силах.

Но — что пред ним был желанный отец Одиссей, не поверя, —

Снова, ему возражая, сказал Телемах богоравный:

"Нет, не отец Одиссей ты, но демон, своим чародейством

Очи мои ослепивший, чтоб после я горестней плакал;

Смертному мужу подобных чудес совершать невозможно

Собственным разумом: может лишь бог превращать во мгновенье

Волей своей старика в молодого и юношу в старца;

Был ты сначала старик, неопрятно одетый: теперь же

Вижу, что свой ты богам, беспредельного неба владыкам".

Кончил. Ему отвечая, сказал Одиссей хитроумный:

"Нет, Телемах, не чуждайся отца, возвращенного в дом свой;

Также и бывшему чуду со мною не слишком дивися;

К вам никакой уж другой Одиссей, говорю я, не будет,

Кроме меня, претерпевшего в странствиях много и ныне

Волей богов приведенного в землю отцов через двадцать

Лет. А мое превращение было богини Афины,

Мощной добычницы, дело; возможно ей все; превращен был

Прежде я в старого нищего ею, потом в молодого,

Крепкого мужа, носящего чистое платье на теле;

Вечным богам, беспредельного неба владыкам, легко нас,

Смертных людей, наделять и красой и лицом безобразным".

Так он ответствовав, сел; Телемах в несказанном волненье

Пламенно обнял отца благородного с громким рыданьем.

Телемах узнает своего отца. Иллюстрация к «Одиссее» Гомера. Художник Паттен Уилсон, 1911 г.

В сердце тогда им обоим проникло желание плача:

Подняли оба пронзительный вопль сокрушенья; как стонет

Сокол иль крутокогтистый орел, у которых охотник

Выкрал еще некрылатых птенцов из родного гнезда их,

Так, заливаясь слезами, рыдали они и стонали

Громко; и в плаче могло б их застать заходящее солнце,

Если бы вдруг не спросил Телемах, обратись к Одиссею:

"Как же, отец, на каком корабле ты, какою дорогой

Прибыл в Итаку? Кто были твои корабельщики? В край наш

(Это, конечно, я знаю и сам) не пешком же пришел ты".

Сыну ответствовал так Одиссей, в испытаниях твердый:

"Все я, мой сын, расскажу, ничего от тебя не скрывая;

Славные гости морей феакийцы меня привезли к вам;

Всех, кто их помощи просит, они по морям провожают.

Спал я, когда мы достигли Итаки, и сонный был ими

На берег вынесен (щедро меня, отпуская в дорогу,

Золотом, медью и платьем богатым они одарили:

Все то по воле бессмертных здесь спрятано в гроте глубоком).

Прислан сюда я богиней Афиной затем, чтоб с тобою

Вместе врагов истребление здесь на свободе устроить.

Ты же теперь назови женихов и число их скажи мне;

Должно, чтоб ведал я, кто и откуда они и как много

Там их, дабы, все подробно обдумав рассудком и сердцем,

Мы разрешили, возможно ль двоим, никого не призвавши

В помощь, их всех одолеть, иль другие помощники нужны?"

Кончил. Ему отвечая, сказал Телемах благородный:

"Слышал я много, отец, о деяньях твоих многославных;

Как ты разумен в совете, какой копьевержец могучий —

Но о несбыточном мне ты теперь говоришь, невозможно

Двум нам со всею толпой женихов многосильных бороться.

Должен ты знать, что числом их не десять, не двадцать: гораздо

Более; всех перечесть их тебе я могу по порядку;

Слушай: пришло их с Дулихия острова к нам пятьдесят два,

Знатны все родом они, шесть служителей с ними; с Закинфа

Острова прибыло двадцать; а с темнолесистого Зама

Двадцать четыре: все знатных отцов сыновья; напоследок

К ним мы и двадцать должны из Итаки причесть, при которых

Фемий, певец богоравный, глашатай Медонт и проворных

Двое рабов, соблюдать за обедом порядок искусных.