Он тонет в красноте.

Вокруг всё алое, вязкое, сладкое до приторности — на вкус как шируко. Он всегда ненавидел шируко. Мама часто готовила это — особенно зимой, в холода — и вечно порывалась накормить, а он всё кривил физиономию и ныл, что это несъедобная мерзкая дрянь и он лучше сдохнет с голоду, чем съест хотя бы ложку.

Ну и идиотом он был тогда, конечно. Всё бы сейчас отдал, чтобы по-человечески поесть маминой стряпни.

По-человечески, ха. Смешно.

— Такизава, — зовёт чей-то голос, и он хмурится.

Нет никакого «Такизавы». Такизава Сейдо мёртв — скончался, преставился, отбросил коньки, подох в лаборатории три года назад, скуля и воя, как помойная псина. Хватит его звать. Абонент недоступен.

— Такизава, — упрямо повторяет голос. Какой же знакомый звук. Какой же, чёрт побери, знакомый и раздражающий звук.

Красная жижа наполняет рот и лёгкие — отвратительная, гадкая, но он глотает её снова и снова, погружается в мутные глубины, пытаясь достать до дна. Дна нет и не предвидится. Наверное, потому, что он давно уже там.

Позорная, конечно, будет у него кончина — захлебнуться в шируко. Совершенно не героически. Хотя какая, в сущности, разница? На героя он в любом случае больше не тянет, и вообще могло быть хуже. Например, его сожрали бы заживо. Или в той проклятой лаборатории его разорвало бы, как воздушный шар, в который вкачали слишком много воздуха. Он видел таких пару раз. У некоторых были знакомые лица. Так что… Да.

Смерть в шируко вполне себе ничего.

— Такизава, ну же!

Забавно. Он ни разу ещё не слышал, чтобы Мадо звучала так отчаянно.

Стоп.

Мадо?

Какого чёрта она тут забыла?

— Пожалуйста, Сейдо…

Голос, такой чертовски знакомый голос, срывается на последнем слоге. И, если вдуматься, это первый раз, когда она зовёт его по имени.

Акира плачет ему в плечо.

Сейдо поднимает руку, чтобы обнять её в ответ.

***

На крыше ветрено и зябко, но Сейдо теперь постоянно зябко, так что он не жалуется. Он сидит на краю здания, свесив ноги: те смешно качаются под незатейливый мотивчик, который раздаётся в его голове. Детская песенка? Что-то из телека? Он не помнит. Раз-два. Раз-три-два. Раз-семь-девять-девять-шесть-помогитемнетакбольно…

Ррррааааааазззз.

Он не знает, сколько времени так проходит — час, может быть. Пара дней. Время в этом теле течёт странно. Или время вокруг этого тела течёт странно — хотя какая, в сущности, разница.

Он почти не удивляется, когда ощущает поблизости присутствие Короля Коз.

Очевидно, тот сбежал от своих дружков. Оно и немудрено: даже отсюда слышно, как все упражняются в остроумии, пытаясь максимально смешно пошутить про «как голова, не болит?», «неплохо выглядишь для обезглавленного» и всё в таком духе. Сейдо и сам шутит, приближаясь к нему со спины — лёгкий подкол, ни к чему не обязывающий, но тот отвечает вполне серьёзно. И говорит с Сейдо — вдумчиво, осмысленно, будто видит в нём собеседника, а не психованную лабораторную крыску.

Странный он, этот Король.

— Спасибо, что спас Амон-сана, — говорит тот вдруг, и Сейдо морщится.

— Я не для тебя это сделал.

Это задумывалось как способ осадить, но Король Коз, — Канеки Кен, так его зовут, — почему-то вдруг улыбается.

— Знаю. И за это тоже спасибо.

Сейдо дёргает плечом, не слишком-то понимая, что это вообще может значить. «Спасибо, что ты такой беспросветный идиот»? «Спасибо, что бросился в пекло вместо меня»? «Спасибо, что так нелепо привязан к тем, кто тебя никогда таким не примет»? Ну так пожалуйста, не обляпайтесь.

— Акира-сан прикрыла тебя, а ты вывез её с Русимы. Ты вернул Амон-сану рассудок, и он принёс тебя назад на руках. Кажется, вы трое не можете перестать друг друга спасать.

В голосе чудится насмешка — и Сейдо мгновенно ощеривается, совсем как тогда.

— Я об этом не просил, — огрызается он раньше, чем успевает подумать.

Звучит чересчур — слишком искренне, слишком эмоционально, будто ему не всё равно, но всё же…

Это правда. Он действительно не просил.

Глаза Мадо, сияющие от слёз, и узкая спина, вставшая между ним и кагуне; тёплые руки Амон-сана на его лопатках, прижимающие к себе так бережно, словно он сделан из стекла. Сейдо не нужно было ничего из этого.

Эти двое просто должны были дать ему сдохнуть.

— Я понимаю, — говорит Канеки, и Сейдо хочется на него заорать, потому что ничего ты не понимаешь, проклятый сопляк, но он молчит. — Я так часто хотел, чтобы мне просто дали умереть. Когда ты сломан и ломаешь всё вокруг себя, это кажется таким отличным выходом! Умереть как герой, с пользой, во искупление. Спасти кого-нибудь в процессе, по возможности — вообще всех спасти, и истечь кровью, пока люди будут рыдать над твоим переломанным телом. Разве не чудесно?

Улыбка у Канеки слабая, жуткая — так улыбаются, когда внутри не осталось уже ни одной целой детали. Сейдо слишком хорошо знает это лицо.

— Чудесно, — шелестит он. Чудеснее не бывает.

Юный Сейдо, ещё до Оула, никогда бы этого не понял: тогда ему просто хотелось выжить, неважно, какой ценой. Нынешний Сейдо знает — цена определяет всё. И вовремя подохнуть, в сущности, дар свыше.

Ему надо было откинуться очень, очень давно. Ещё тогда. Мёртвый Такизава Сейдо был героем! Храбрый и самоотверженный следователь, павший в неравном бою. Не слишком одарённый, но старательный мальчик, любящий сын и брат, исполнительный подчинённый. Славный пример для будущих поколений — хоть на мотивирующие плакаты его рожу лепи.

Живой Такизава Сейдо… «Ананас». «Джем». Трупы со знакомыми лицами, кровь на руках, кровь-кровь-кровь, столько крови, что она присохла коркой, как вторая кожа. Живой Сейдо только и умеет, что причинять боль — что бы он ни делал, даже если хочется сделать что-то хорошее, что-то правильное, получается только ранить.

Ему плохо, всем вокруг него плохо; зачем оно надо вообще?

Он не смог умереть тогда, до лаборатории — но был шанс красиво сдохнуть хотя бы сейчас. Его паршивая жизнь в обмен на жизнь Амон-сана: справедливого, праведного, всеми уважаемого и любимого. Да, неравноценный обмен, но какой выгодный!

Живой Сейдо — сущий кошмар, но мёртвому Сейдо, наверное, были бы благодарны. «Спасибо, что вправил Амон-сану мозги — и отдельно за то, что откинулся в процессе». Может, его даже полюбили бы: отсыпали бы, как птичке, хоть пару крошечек той любви, что направлена на Амона.

Может быть, его даже смогли бы простить.

— Вот только смерть не может быть искуплением.

Канеки Кен звучит резко, зло. И неясно, на кого он так бесится — то ли на Сейдо, то ли на голоса в своей голове. Сейдо знает, их там предостаточно.

— Смерть, — говорит тот отрывисто, — просто избавляет от страданий. Никому, кроме тебя, от неё не полегчает. И никакое зло, которое ты успел сотворить, смертью не компенсировать.

«А чем тогда компенсировать?», — хочет спросить Сейдо, но он не уверен, что хочет услышать ответ. Потому что нет его — ни ответа, ни способа компенсации.

— Искупление — это действия, — отвечает Канеки на незаданный вопрос.

Ну надо же, словно мысли читает. «Адресная телепатия, — усмехается про себя Сейдо. — Работает, только если ты одноглазый и седой».

— А для действий нужно жить. Так что живи, пожалуйста, Такизава-сан. Живи и старайся.

Король Коз смотрит Сейдо в глаза, и у него такой мягкий взгляд. Такой печальный, чёрт побери, взгляд.

«Старайся». Смешно.

Сейдо переводит взгляд на свои руки: грубая кожа, чёрные ногти, пальцы, которые он сам же отгрызал тысячу и тысячу раз. Что можно сделать такими руками? Нет ничего, что бы он мог исправить. Оторванные головы можно пришить назад, но вряд ли те начнут разговаривать; сколько бы он ни говорил «прости» тем, кому причинил боль, прощения никогда не будет.

Как вернуть отнятые жизни, если не отнимать свою? Есть ли что-то, что в его силах?

— Ты нужен им, — улыбка у Канеки лёгкая, затрагивающая только самые краешки губ, но искренняя. — Им обоим.

Сейдо не нужно спрашивать, о ком речь — он прекрасно всё понимает. Понимает, но не верит, конечно, ни капельки.

— Вот как, — произносит он и спрыгивает с крыши.

Настроения болтать ногами больше нет.