Кацуки добрался до общежития ЮЭй на чистом упрямстве.

Ноги подкашивались, перед глазами темнело, а в груди будто кто-то сжимал раскалённые тиски. Каждый шаг отдавался болью, но он продолжал идти, стиснув зубы и не позволяя себе остановиться.

Он не думал о последствиях.
Не думал о словах.
Не думал о том, что скажет.

Он просто знал, куда идёт.

Дверь в комнату Мидории была приоткрыта.

Кацуки даже не постучал.

— Деку.

Изуку обернулся резко, будто почувствовал его ещё до того, как услышал голос. Его глаза расширились от шока, когда он увидел Бакуго.

— Каччан?! Ты… ты выглядишь ужасно, — Изуку вскочил с места. — Что случилось? Ты ранен?

— Заткнись, — выдохнул Кацуки, делая шаг вперёд.

Кашель накрыл его внезапно. Он согнулся пополам, вцепившись в край стола, и закашлялся так, что слёзы сами выступили на глазах. На ладонь упали жёлтые лепестки, испачканные кровью.

Изуку побледнел.

— Это… это ханахаки?.. — голос у него дрогнул.

Кацуки рассмеялся. Криво, болезненно.

— А ты, блядь, догадливый.

Он не смотрел на Мидорию. Если посмотрит — сломается.

— Каччан, почему ты сразу не сказал?! — Изуку шагнул ближе, но замер, не зная, можно ли его трогать. — Это же… это опасно!

— Да неужели, — хрипло ответил Кацуки. — Я в курсе, Деку.

Молчание повисло тяжёлым грузом.

— Это… из-за кого? — тихо спросил Изуку.

Кацуки поднял на него взгляд.

Изуку был таким же, как всегда. Взволнованный, добрый, до тошноты искренний.

— Как думаешь? — процедил он.

Изуку застыл.

Понимание пришло медленно, но когда дошло — он задохнулся.

— Каччан… я… я не знал, — прошептал он. — Если бы я знал…

— Не надо, — оборвал Кацуки. — Я не пришёл за жалостью.

Он сделал ещё шаг, почти вплотную.

— Я пришёл, потому что не хочу сдохнуть, думая, что ты — просто ошибка.

Изуку дрожал.

— Каччан… — он поднял руки и наконец коснулся его — осторожно, будто Бакуго мог рассыпаться. — Ты не ошибка. Никогда не был.

Кацуки почувствовал, как что-то внутри него надломилось.

Он резко притянул Изуку к себе и поцеловал.

Поцелуй вышел отчаянным, неровным, со вкусом крови и слёз. Но Изуку ответил сразу, не раздумывая, крепко обняв его, будто боялся отпустить.

Кашель отступил.

Боль в груди ослабла.

Кацуки отстранился, тяжело дыша.

— Если ты соврёшь… — выдохнул он. — Если это жалость…

— Я люблю тебя, — перебил Изуку, не давая договорить. — Давно. Просто… я боялся.

Кацуки закрыл глаза.

В груди стало тихо.

На полу остались последние жёлтые лепестки — больше они не появлялись.