На шестой день Кацуки уже не мог притворяться.

Он пропустил школу. Впервые за долгое время — осознанно. Не потому, что был ранен или отправлен на восстановление, а потому что просто не смог подняться с кровати.

Грудь болела так, словно внутри него кто-то медленно крутил нож. Каждый вдох давался с усилием, каждый выдох сопровождался хрипом. Горло раздирало, кашель накатывал волнами, оставляя после себя металлический привкус крови.

Он не помнил, сколько раз его вырвало за утро.

Лепестки лежали повсюду.

На полу.
На простынях.
В раковине.

Жёлтые, яркие, до омерзения живые.

Кацуки смотрел на них мутным взглядом и чувствовал, как в голове становится пусто.

Ханахаки убьёт его.

Не сегодня.
Не завтра.
Но очень скоро.

Он знал, как это заканчивается. Все знали. Либо признаться и получить ответ — либо операция, которая сотрёт чувства вместе с частью самого себя.

И Кацуки ненавидел оба варианта.

Признаться Деку значило признать собственную слабость. Встать перед ним, перед этим улыбчивым, грёбаным героем и сказать: «Я умираю из-за тебя».

Он лучше сдохнет.

Операция была не лучше. Жить без чувств — не значит жить. Это значит существовать. Пусто. Тихо. Без боли, но и без смысла.

Кацуки с трудом поднялся, держась за стену, и поплёлся в душ. Горячая вода обжигала кожу, но хотя бы на время заглушала внутренний холод.

Под струями он кашлял, сгибаясь пополам, пока очередная порция лепестков не скользнула в слив.

Он стиснул зубы.

Не сейчас.

Он не умрёт в собственной ванной, как последний жалкий придурок.

Когда он вышел, телефон мигал сообщениями.

Киришима:
Ты где?
Ты не пришёл на тренировку.
С тобой всё нормально?

Кацуки швырнул телефон на кровать.

Конечно, с ним всё нормально.
Он просто умирает.

Под вечер стало хуже.

Каждый вдох жёг. Перед глазами плыло, тело дрожало от слабости. Он лежал, уставившись в потолок, и вдруг понял: он не хочет умирать вот так.

Не в одиночестве.
Не с ненавистью.
Не с этим комом в груди.

Мысль была ясной и пугающе спокойной.

Он пойдёт к Деку.

Не для признания.
Не для просьбы.

Просто… чтобы увидеть.