Третий день был самым уёбищным днём в его жизни.

Бакуго вырвало. Не один раз и не «случайно», а долго и мучительно, до спазмов в животе и дрожи в руках. Его скрутило прямо в школьном туалете, и он едва успел закрыться в кабинке, прежде чем из него полезла какая-то несформировавшаяся хрень.

Он сидел, уткнувшись лбом в холодную стену, тяжело дышал и проклинал всё на свете.

Это была не простуда.
И не переутомление.

Кацуки начал подозревать. Но, как и всегда, предпочёл отрицать.

Он умылся, сполоснул рот, вытер лицо рукавом и вернулся на урок, будто ничего не произошло. В голове гудело, в груди жгло, а в горле стоял ком, который никак не хотел исчезать.

Перед глазами снова всплывал тот поцелуй.

Изуку.
Киришима.
И эта счастливая, довольная улыбка.

Бакуго хотелось врезать им обоим. Особенно Деку.

На четвёртый день он поймал себя на том, что следит за ними. Неосознанно, почти машинально. Он выискивал их взгляды, жесты, случайные прикосновения, будто надеялся увидеть что-то неправильное. Что-то, что докажет: всё это — ошибка.

Но Киришима и Мидория вели себя так, словно ничего не происходило. Смеялись, болтали, тренировались, как обычно.

И это бесило сильнее всего.

Если бы они страдали — Бакуго было бы легче.
Если бы ругались — тоже.

Но они были счастливы.

Горло разрывало кашлем всё сильнее. Он кашлял так, что перед глазами темнело, а грудь будто сдавливало изнутри. Его снова отправили к Исцеляющей Девочке, снова дали таблетки, которые он даже не стал пить.

Кацуки не нужен был диагноз.

Он знал.

Утро пятого дня поставило точку.

Он проснулся от боли и удушья, не сразу понимая, где находится. Его снова вырвало — прямо на пол, между кроватью и тумбочкой. Он смотрел на то, что лежало перед ним, и чувствовал, как внутри всё холодеет.

Жёлтые лепестки.

Маленькие, мятые, липкие от слюны и крови.

Тюльпаны.

Кацуки засмеялся. Хрипло, болезненно, почти беззвучно.

Ханахаки.

Ебучая безнадёжная любовь, если верить Википедии.

Безнадёжная.
Бессмысленная.
И пустая.

Любовь к Деку.

Его рвало снова и снова. Лепестки сыпались на пол, на руки, на простыни. Горло горело, лёгкие будто разрывались, а слёзы текли сами собой, сколько бы он ни пытался их сдержать.

Он бил кулаком по полу, рычал, проклинал Изуку, Киришиму, себя и весь этот чёртов мир.

Почему именно он?
Почему не кто-то другой?

Внутри всё рвалось от боли, словно фейерверк, который взрывается прямо в груди.

И Кацуки знал — времени у него почти не осталось.