Его семья всегда была строгой. Возможно, не такой строгой, как у Адама. Возможно, его не били, над ним не издевались. Возможно, он имел возможность быть самим собой, несмотря на косые взгляды, хмурые брови, гомофобные высказывания. Ему не нужно было никуда сбегать, чтобы ощутить счастье или хотя бы безопасность. У него не было нужды скрывать свои увлечение, прятать свой стиль.

Он имел полное право быть самим собой. Быть таким, какой он есть, но…

всегда было одно жирное, очень жирное «но».

– Почему не «100»? – рычала его мать, указывая на алые «98» в листе с контрольной работой по химии. – Почему не лучший?

Он мог быть тем, кем является, только пока соответствовал неким «академическим стандартам». Пока мог снять пирсинг, собрать длинные волосы, смыть макияж перед семейным застольем. Пока мог спрятать скейт в дальний угол шкафа. Пока мог спрятать себя в четырех стенах своей комнаты.

Он всегда, абсолютно всегда, мог быть собой, но лишь наполовину.

Нанджо смеялся:

– В школе ты активно отстаиваешь свои убеждения, а сказать «нет» своей матери не можешь? Но ведь это чушь.

Сердце Каору сжималось. Он прятался за книгами, отводил взгляд и хмурил брови. Юноша не знал, что на это сказать. Не знал, как объяснить своему парню, что для него значит семья, и почему он не может так легко остановить давление.

– Все это слишком трудно, – лишь вздыхал он из-за учебника по химии, а потом язвил. – Тебе, горилла, не понять.

И Нанджо замолкал. Он действительно многого в этой жизни не понимал, хоть дураком и не был. Однако в одном юноша был абсолютно уверен: его парень не хочет говорить на эту тему. Она причиняет ему боль, поэтому Нанджо молчал.

Это продолжалось годами. Молчание, недоговорки, косые взгляды.

Это продолжалось годами. Касания под покровом ночи. Поцелуи в темных переулках. Тихий смех, радостный, искренний, настоящий лишь под потоком ветра – свободного и живого.

Годами продолжались горькие, болезненные стоны в подушку. Ощущение собственной сломанности. Никчемности. Разочарования.

У Каору был дом. Теплый, ясный, любимый. Дом, где его угощали жирной выпечкой и вкусной пастой, где мама Нанджо готовила им кофе с корицей и глинтвейн, где они вечерами играли в «Монополию» и «Uno».

Все началось, когда им было лет по тринадцать. Жизнь впервые заиграла красками, когда Каору познакомился с каллиграфией, а Нанджо – с готовкой. Когда в их руках оказались скейты, они начали меняться постепенно. С каждым месяцем в Нанджо было все больше и больше мужественности. В Каору – все больше яда, сарказма, обманчивой мягкости и… страха.

Его семья всегда была строгой. Не настолько строгой, как у Адама. Это уж точно. Но всё-таки… но…

Иногда Каору завидовал мягкой и ласковой матери своего парня. Иногда ненавидел, что его отец не бросил их. Иногда мечтал просто исчезнуть.

– Геи ужасны, как их только свет носит? – ругался за ужином его отец. Каору хмурил брови, прятал взгляд. Пытался не возразить. Пытался не закричать.

Этот мужчина, взрослый, хорошо образованный, говорил это, зная о Нанджо. Он намеренно причинял сыну вред, боль, почти физическую по своей силе.

И так было всегда.

Сколько Каору себя помнил, его отец стремился навредить, сломать, надавить. Стремился подогнуть под себя, сделать из Каору кого-то, кем он не являлся и являться не будет. Правда, в отличии от матери, он никогда не делал это в открытую. Его отец бросал колкие взгляды, кусал словами, царапал сердце и саму душу. Его отец презирал, избегал, ненавидел. Он не касался сына, брезгливо отводя руки, словно считая гомосексуальзм чем-то заразным или мерзким. Вероятно, «мерзкими» он действительно характеризовал увлечения своего сына. Отец хмурился, щурился, ворчал. Редко, но явно назло он сыпал в чай своего ребенка яд, в виде соли, перца и других специй. Это не было случайностью. Это была мелочность, присущая многим «аристократам». Даже если этот человек получил фамилию и род благодаря жене, он все равно безмерно гордился своим «статусом». Гордость ещё больше разжигала в отце Каору ненависть. Всё существо этого человека говорило об отвращении, которое он питал к хобби своего сына, его увлечениям… его ориентации.

А мать была другой. Она ничего не говорила, не намекала, не била, не избегала, не гиперопекала, не давила на статус — всё нет. Эта женщина была другой. Его мать показывала чего она хочет. Она отдавала приказы: выставляла рамки.

Она старалась слепить из него человека…

Человек, в ее понимании, выглядит очень странно.

Каору имел полное право гулять сколько хочет, где хочет и когда хочет. Не было запрета встречаться с кем-либо. Не было запрета увлекаться чем-либо. Но были правила. Правила, согласно которым его отметки должны были быть как минимум идеальными по всем предметам. Правила, согласно которым он должен был скрывать лицо под камерами, чтобы его не узнали и не причислили к их семье. Правила, согласно которым Каору должен был быть готов в любой момент оказаться прилично одетым, собранным для светского мероприятия.

Если обобщать, по мнению его матери приличный человек выглядел, как идеальная общественно-полезная кукла.

А ещё, она абсолютно полностью игнорировала наличие Нанджо в жизни Каору.

Если лет до семнадцать это не имело особого значения: им не запрещали общаться, гулять и даже ночевать друг у друга, то после… мать начала навязывать ему отношения. Свидания, с дочерьми высокопоставленных господ. Она хотела подобрать ему подходящую кандидатуру в жены, чтобы их род увеличился, а влияние окрепло.

– Смотри, как она хороша, – говорила мать, показывая фотографию довольно милой девушки. – Было бы очень полезно, начни ты встречаться с ней. А ещё, она невероятно послушная, хорошо готовит и умеет делать много всего интересного.

Возможно, это действительно было так. Возможно, девушка на фото действительно была идеальной как внешне, так и внутренне. Но… она была девушкой. А Каору совершенно точно, абсолютно полностью и до последнего сантиметра вселенной не привлекали девушки.

К тому же… у него был Нанджо.