Холодный рассветный туман стелился по земле густыми молочными волнами, цепляясь за голые ветви деревьев, словно призрачные лохмотья забытых душ. Каждый куст, каждое дерево превращалось в застывший силуэт, напоминающий скорбящего монаха. Касамацу шел медленно, проваливаясь по щиколотку в рыхлый снег, оставляя за собой неровный след, который тут же начинал заполняться свежими снежинками. Каждый шаг давался с нечеловеческим усилием - не из-за физической усталости, а от невыносимой ноши, что давила на плечи тяжелее любых доспехов.

Химари, завернутая в окровавленный плащ матери, спала, прижавшись крошечным личиком к его груди. Ее дыхание было таким легким, что он то и дело останавливался, замирая, прислушиваясь к едва уловимому трепету жизни в этом хрупком тельце. Его мозолистые пальцы, привыкшие лишь к холодной стали меча, теперь с невероятной осторожностью поддерживали детскую головку, боясь причинить малейшую боль.

Лес вокруг постепенно оживал, будто не замечая человеческой трагедии. Где-то вдали стучал дятел, выбивая ровный ритм, словно барабанщик на похоронной процессии. С верхушек елей осыпался снег, падая с мягким шорохом. Пробуждаемые утренним светом птицы начинали перекликаться, их голоса сливаясь в печальную мелодию. Но для Касамацу мир застыл в немом крике - в его ушах все еще звучал последний вздох Мидорико, шелест ее кимоно, когда она опустилась на колени... и тот ужасающий, беззвучный хруст, когда его клинок нашел свою цель. Этот звук преследовал его, смешиваясь со скрипом снега под сапогами.

Он пришел к старому священному камню, покрытому мхом и древними письменами, которые уже почти стерло время. Это место знали только местные - здесь оставляли подношения духам, просили защиты в трудные времена. Камни вокруг были украшены выцветшими лентами и засохшими цветами - свидетельствами тысяч молитв и надежд. Касамацу осторожно опустился на колени, придерживая спящую Химари. Снег под ним хрустнул, обжигая кожу сквозь тонкую ткань хакама ледяными иглами.

— Здесь... — его голос сорвался, превратившись в хриплый шепот, который тут же растворился в утреннем воздухе.

Начав копать, он почувствовал, как ледяная земля раздирает кожу на пальцах. Кровь смешивалась со снегом, образуя причудливые розоватые узоры, напоминающие цветы сакуры. Но физическая боль казалась далекой, почти нереальной. Где-то на уровне сознания он понимал, что должен беречь руки - они понадобятся, чтобы держать меч, чтобы защищать Химари... но сейчас это не имело значения. Каждая царапина, каждый порез были каплей в море его вины.

Когда яма стала достаточно глубокой, он снял свой хаори - тот самый, в котором они с Мидорико гуляли под вишнями прошлой весной, когда мир еще казался прекрасным - и бережно выстлал дно, создавая последнее ложе для своей любви. Ткань сохранила едва уловимый аромат тех дней - смесь цветущей сакуры и ее духов.

Тело Мидорико было легким, как пушинка. Касамацу завернул ее в голубое кимоно - ее любимое, в котором она всегда казалась ему воплощением весеннего неба. Его пальцы дрожали, когда он завязывал пояс, стараясь сделать это так же аккуратно, как делала она сама. Ее лицо было удивительно спокойным, будто она просто спала, и он не мог удержаться, чтобы не провести пальцем по ее щеке, не поправить выбившуюся прядь волос, все еще сохранившую шелковистость.

— Прости... — это слово застряло в горле, превратившись в беззвучный шепот.

Химари проснулась. Ее пронзительный плач разорвал утреннюю тишину - громкий, требовательный, полный жизни, так контрастирующий с вечным молчанием, что теперь окружало Мидорико. Касамацу достал флакон с козьим молоком, который старуха Матико дала ему на прощание, ее морщинистые руки дрожали, когда она вручала ему этот драгоценный груз.

— Тс-с, маленький самурай, — бормотал он, пытаясь успокоить ребенка. Его огромные руки, привыкшие только к мечу, дрожали, когда он подносил к губам девочки импровизированную соску из свернутой ткани. Каждая неудачная попытка вызывала новый приступ плача, заставляя его чувствовать себя беспомощным, как никогда раньше.

Внезапно в кустах раздался шорох. Касамацу мгновенно прикрыл Химари плащом, другой рукой уже выхватывая меч. Лезвие блеснуло в утреннем свете, готовое встретить угрозу.

— Выходи! — его голос прозвучал хрипло, но грозно, как рычание раненого зверя.

Из-за деревьев появилась Матико, согнувшаяся под тяжестью огромного узла. Ее лицо было красным от холода, дыхание - прерывистым, а старые ноги явно болели после долгого пути по снегу.

— Дожила до седин, а такой глупости не совершала! — прохрипела она, сбрасывая ношу на землю. Узел развязался, открыв взору пеленки из мягчайшего льна, пучки лекарственных трав, детскую одежду, тщательно вышитую... и деревянную куклу, грубо вырезанную, но с удивительной тщательностью проработанными деталями.

— Она начала делать это, когда узнала о беременности, — пояснила Матико, протягивая игрушку дрожащими руками. — Говорила, что это будет первый подарок для своего ребенка. Каждый вечер сидела у очага, пока ты был в походах...

Касамацу взял куклу дрожащими руками. На грубой поверхности он почувствовал едва заметные неровности - следы от ножа, который выскальзывал у неумелых рук Мидорико. Он представил, как она сидела у очага, сосредоточенно вырезая эту фигурку, ее брови сдвигались от усилия, а губы шевелились, будто разговаривая с еще нерожденным ребенком... Мечтая о будущем, которое теперь никогда не наступит.

— Куда теперь? — спросила Матико, прерывая его мысли, пока развязывала сверток с едой.

Касамацу посмотрел на восток, где между деревьев виднелись заснеженные вершины гор, окрашенные первыми лучами солнца в розовый цвет.

— Там, за перевалом, есть деревня... — начал он, но Химари внезапно зашевелилась и крепко ухватилась крошечной ручкой за его палец. В этот момент что-то в нем перевернулось. Он посмотрел на девочку - на ее сморщенный носик, пухлые щеки, темные глаза, так похожие на материнские... и вдруг понял, что не сможет отдать ее чужим людям. Этот хрупкий комочек жизни был теперь всем, что у него осталось от Мидорико.

— Мы идем вместе, — сказал он твердо, и в голосе впервые за этот долгий день появилась уверенность. — Я научу ее всему, что знаю. И расскажу... расскажу о ее матери. О том, какая она была.

Матико улыбнулась - впервые за этот долгий день, и в ее мудрых глазах блеснули слезы.

— Тогда нам нужен план, мальчишка, — буркнула она, доставая из глубины узла сверток с едой и небольшим кошельком монет. — И провизия. И деньги. И новые имена. И...

Ее слова потонули в крике журавлей, пролетавших высоко в небе. Касамацу поднял голову, наблюдая, как стая исчезает в утреннем тумане. Где-то там, за горами, было их будущее - сложное, опасное, полное лишений, но их собственное. Он крепче прижал к себе Химари, чувствуя, как ее маленькое сердце бьется в унисон с его собственным, и сделал первый шаг навстречу новой жизни, оставляя позади лишь следы на снегу да свежую могилу под старой сосной.