Холодный воздух впивался в кожу, словно тысяча ледяных игл, оставляя на лице невидимые узоры изморози. Под ногами хрустел тонкий слой первого льда, укрывавший землю хрупким, словно стекло, панцирем. С каждым шагом лед трещал и ломался, будто предупреждая об опасности. Зима пришла неожиданно рано в этот роковой год — словно сама природа спешила скрыть под белым саваном следы того, что уже произошло в эту ночь.

Касамацу шел медленно, словно против собственной воли. Его пальцы, сжимавшие свиток с кроваво-красной печатью даймё, давно потеряли чувствительность — то ли от пронизывающего ветра, то ли от тяжести приказа, который теперь не имел смысла.

Впереди, на краю покосившегося моста, стояла старая мельница — некогда крепкое строение, а теперь лишь скелет забытого зверя. Деревянные стены, потемневшие от времени и влаги, покоробились под ударами непогоды. Лопасти, некогда белые, теперь покрытые черной плесенью и паутиной, безвольно свисали, будто сломанные крылья умирающей птицы. Но из щелей между досками струился желтый свет — тусклый, дрожащий, но живой.

Он вошел слишком поздно.

Запах крови ударил в нос раньше, чем он успел осознать происходящее. Воздух был густым, пропитанным медным привкусом смерти, гарью масляных ламп и… детским молоком. Этот сладковатый, теплый аромат пронзил сердце, словно нож.

Мидорико лежала у очага, прижимая к груди сверток. Ее кимоно цвета увядающей сакуры было пропитано алым, а лицо — бледным, как снег за окном. Но она дышала.

— Касамацу… — ее голос был тише шелеста опавших листьев.

Он рухнул на колени, схватив ее за руку. Кожа была холодной, липкой от крови.

— Кто?! — его собственный голос звучал чужим, хриплым от ярости.

— Они… знали… что ты придешь… — ее пальцы дрожали, когда она потянулась к колыбели. — Она… твоя…

Ребенок.

Крошечная девочка, завернутая в грубое одеяло, сжала кулачки, будто уже готовая к бою. Ее волосы были черными, как у матери, но нос, складка бровей — все было в него.

— Они… думали… я скажу… где она… — Мидорико кашлянула, и алая нить потекла по подбородку. — Но я… не сказала…

Она умирала.

Она умирала, а он не мог остановить это.

— Забери ее… — ее пальцы впились в его рукав. — Обещай…

Он не мог говорить. Горло сжалось, будто перехваченное петлей.

— Назови… Химари… — ее губы дрогнули в подобии улыбки. — Как… мы… хотели…

И тогда он увидел.

На полу, в луже крови — маленькую деревянную лошадку. Ту самую, что он вырезал для их ребенка долгими зимними вечерами, когда Мидорико еще смеялась, укрываясь от холода в его объятиях. Теперь игрушка была расколота пополам, словно их жизнь.

— Люблю… — прошептала Мидорико.

И перестала дышать.

Тишина.

Только треск огня в очаге и слабый звук — крошечные пальцы, ухватившиеся за его палец.

Касамацу поднял ребенка. Завернул в плащ, еще хранивший запах Мидорико — чая, трав, чего-то неуловимого, что было только ее. Потом осторожно взял тело жены на руки. Она была легкой, почти невесомой, будто душа уже унесла с собой все ее горе.

— Мы не оставим ее здесь, — прошептал он, прижимая к груди дочь.

Он вышел в ночь.

Снег падал, скрывая следы, но не боль.

Где-то впереди ждала река, а за ней — глухие леса, где никто не найдет маленькую могилу под старой сосной. Он выкопает ее своими руками. Положит Мидорико в землю так же бережно, как когда-то держал на руках. Засыплет снежной почвой, а потом — когда Химари подрастет — вернется и поставит камень с ее именем.

— Я расскажу тебе о ней, — прошептал он, целуя темя дочери. — О самой прекрасной женщине под этим небом.

И шагнул в темноту, унося с собой все, что у него осталось — маленький сверток с новой жизнью и бесконечную боль, которая теперь будет его вечным спутником.

Снег кружил, словно пытаясь стереть следы.

Но память о ней он унесет с собой — в сердце, в душе, в каждой капле крови, что теперь текла и в жилах его дочери.