Летний зной стоял неподвижной пеленой над провинцией Оми, превращая воздух в густой, пряный сироп. Солнце, раскалённое докрасна, медленно клонилось к закату, окрашивая небо в оттенки расплавленного золота и кровавого рубина. Касамацу Юкио шагал по узкой горной тропе, его босые ступни бесшумно ступали по ковру из сухих сосновых игл, издававших едва уловимый хруст под его тяжестью. Чёрные доспехи, обычно грозные и блестящие, теперь казались тусклыми под слоем дорожной пыли.

Он шёл медленно, с привычной осторожностью воина, чьи глаза замечали малейшее движение в листве, чьи уши улавливали каждый шорох. Граница владений его даймё проходила здесь, в этих глухих лесах, где тени деревьев сливались в сплошную зелёную мглу. Касамацу должен был проверить сторожевые посты, но мысли его были далеки от службы. В последнее время он всё чаще задумывался о бессмысленности этой бесконечной вражды между кланами, о крови, лившейся рекой из-за старых обид.

Внезапно его отвлек лёгкий плеск воды, доносившийся сквозь заросли бамбука. Звук был так тих, что обычный человек не услышал бы его, но Касамацу не был обычным человеком. Его рука мгновенно сжала рукоять катаны, тело напряглось, готовое к бою. Он бесшумно пробирался сквозь колючие стебли бамбука, раздвигая их ладонями, и замер на краю небольшого лесного пруда.

Вода была кристально чистой, отражая небо, словно зеркало. По краям водоёма росли ирисы, их фиолетовые лепестки трепетали на лёгком ветерке. Но Касамацу не видел ни воды, ни цветов. Его взгляд приковала фигура посреди пруда — девушка в простом белом кимоно с подоткнутыми полами, стоящая по колено в воде.

Она собирала водяные лилии, её движения были плавными и грациозными. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, играли на её загорелой коже, освещая каждый изгиб рук, каждую каплю воды, скатывающуюся с её пальцев. Чёрные, как смоль, волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались отдельные пряди, прилипшие к влажной шее. Деревянная шпилька, воткнутая в волосы, выдавала её благородное происхождение — пусть и обедневшего рода.

Касамацу почувствовал, как его пальцы непроизвольно сжали рукоять меча. По тонким чертам лица, изящному изгибу бровей и манере держать себя он сразу понял — перед ним дочь клана Амано, их заклятых врагов. По всем законам чести он должен был...

— Если ты собираешься убить меня, — раздался мягкий, словно журчание ручья, голос, — прошу, сделай это быстро. Эти лилии нужны моей больной сестре.

Она даже не обернулась, продолжая срезать стебли небольшим серебряным ножом — фамильной реликвией, подарком покойной матери. Её голос был спокойным, но в нём не было ни страха, ни вызова. Только усталая покорность судьбе.

Касамацу почувствовал, как под кожаными перчатками его ладони покрылись липкой влагой. Это странное ощущение заставило его замереть — его руки, обычно твёрдые и уверенные, предательски дрожали. В клане Такэда к нему всегда обращались с холодной почтительностью, как к отточенному клинку — оружию, не имеющему права на слабость. Младшие самураи склоняли головы, избегая встретиться с ним взглядом, старшие отдавали приказы резко и безлико, будто обращаясь не к человеку, а к смертоносному инструменту. Даже собственный отец, старый Такэда-но Ками, говорил с ним лишь о долге, о чести, о необходимости быть беспощадным.

А этот голос...

Он звучал так непривычно — без подобострастного шёпота, без лести, без дрожи страха, что обычно сопровождала любое обращение к нему. Но главное — без той ядовитой ненависти, к которой он привык в голосах врагов. В нём была лишь лёгкость. Простота. Как будто она говорила не с безжалостным воином клана Такэда, а с обычным человеком.
Это было настолько ново, что Касамацу на мгновение потерял дар речи. Его пальцы непроизвольно сжались, кожаные перчатки скрипнули. Он привык, что его боятся. Привык, что его ненавидят. Но этот спокойный, почти дружелюбный тон? Это заставило его сердце биться чаще, а в груди появилось странное, тёплое и одновременно болезненное чувство — будто он вдруг осознал, как долго был замёрзшим, и только сейчас оттаял.

И самое пугающее — ему это понравилось.

— Ты не боишься смерти? — хрипло спросил он, сам удивляясь дрожи в собственном голосе.

Касамацу замер, когда девушка медленно повернулась к нему. Ветер шевельнул прядь её чёрных волос, и в этот миг солнечный луч, пробившись сквозь листву, упал прямо на её лицо.

Он увидел её глаза.

Тёмные. Не просто тёмные — бездонные, как лесные озёра, в которые он в детстве боялся заглядывать, потому что казалось, будто они уходят в самую преисподнюю. Но сейчас в них не было ничего пугающего. Только глубокая, мудрая грусть — словно она знала что-то, чего он никогда не поймёт.

И ещё...

Что-то живое. Тёплое.

Касамацу почувствовал, как его сердце сделало странный прыжок в груди, будто пытаясь вырваться из клетки рёбер. Ладони под перчатками снова вспотели, а в горле пересохло так, будто он неделю не пил воды.

Этот взгляд... Он был направлен прямо на него. Не скользил по доспехам, не задерживался на мече, не искал слабые места для удара. Она смотрела в самые глаза — так, словно хотела увидеть не воина клана Такэда, а его самого. Того, кто скрывался за стальной маской самурая.

Его дыхание участилось. Никто никогда не смотрел на него так. Никто. Даже собственная мать в детстве боялась задерживать взгляд на нём слишком долго. А этот взгляд... Он проникал куда-то глубоко внутрь, туда, где даже он сам боялся заглядывать.

И самое странное — Касамацу не хотел, чтобы она отводила глаза. Впервые в жизни он почувствовал, что кто-то действительно видит его. Не легенду, не оружие, не символ клана — а просто человека.

И это было одновременно страшнее любой битвы и прекраснее любого рассвета.

— Я боюсь только не выполнить свой долг, — ответила она.

Затем, к его удивлению, она протянула ему самый прекрасный цветок из своей корзинки — белую лилию с розоватой сердцевиной, её лепестки ещё дрожали от лёгкого трепета её пальцев.

— Возьми. В твоих глазах столько боли. Может быть, красота немного смягчит её.

Девушка почувствовала, как её пальцы слегка дрогнули, когда их кожи коснулись грубые, закалённые в боях руки самурая. В груди что-то сжалось — то ли страх, то ли что-то более тёплое, более опасное. Она видела, как он смотрел на цветок — будто перед ним лежал не хрупкий лепесток, а загадка, которую он не мог разгадать.

В её голове мелькнуло, что этот мужчина никогда в жизни не держал ничего, кроме меча. От этой мысли в горле неожиданно встал ком.

Сердце её бешено колотилось, но не от страха. Нет, это было что-то другое — щемящее, почти невыносимое желание, чтобы он понял. Понял, что мир не ограничивается сталью и кровью. Что есть ещё утренняя роса на лепестках, шёпот ветра в листве, тишина перед рассветом.

И когда его пальцы, такие неуверенные, такие неловкие, наконец приняли дар, она почувствовала странное тепло, разлившееся по всему телу.

Она желала, чтобы самурай запомнил этот простой жест, глядя, как он сжимает стебель, будто боится раздавить. Ведь в их мире мужчин воспитывали жёсткими и грубыми, и, видя его взгляд, устремлённый на невинный цветок, она хотела, чтобы хоть однажды в его жизни было что-то нежное.

И в глубине души, там, где она сама боялась признаться, зародилась тихая, безумная надежда — что, может быть, этот цветок станет первым шагом к чему-то, о чём она не смела даже мечтать.

Касамацу замер. Никто никогда не дарил ему цветов. Никто никогда не видел в нём что-то, кроме орудия смерти. Его рука, привыкшая только к тяжести меча, боялась сделать неверное движение и сломать этот хрупкий стебель.
Он почувствовал странное тепло, разливающееся по всему телу.

Девушка склонила голову в лёгком поклоне, затем повернулась и пошла прочь по тропинке, её босые ступни оставляли влажные следы на пыльной земле.

Касамацу смотрел ей вслед, сжимая в руке хрупкий цветок, и впервые за долгие годы почувствовал, что в его душе что-то изменилось.

А вечерний ветерок донёс до него лёгкий аромат её духов — смесь диких трав и чего-то неуловимого, что навсегда останется в его памяти как запах судьбы.