Сырая, обшарпанная тюрьма. Её светлые стены были отнюдь уже не новые, а штукатурка облезала тут и там.

Длинные коридоры, вдоль которых находилось множество железных дверей и решёток, не очень высокие потолки. Чувствовалось тесно; по бокам как будто что-то сжимало. Тяжело нависало над головой.

Спасибо, что хоть волосы не тронули. Достоевский остался при своей шевелюре, хотя подозревал, что ухаживать за ней дорогими средствами, как прежде, здесь уже не получится.

Фёдора сопровождали до его камеры, позади его руки были в наручниках. Он уже оделся в стандартную тюремную одежду — тёмная рубашка, поверх тонкая куртка с воротником и такие же тёмно-серые брюки. Они чувствовались слишком свободными и то и дело порывались спасть с тонкого тела заключённого.

На лице Достоевского не было прежней ухмылки, что играла на его лице в зале суда. Там он чувствовал себя победителем, но сейчас он ощущал совершенно обратное. Из прежних хороших условий его привели вот сюда, одели в непонятную старую синтетику и скованного, униженного и уничтоженного сопровождали по запущенному и грязному коридору.

— К вам новенький, — из-за спины Фёдора послышался бас кого-то из сотрудников, и заключённого толкнули в одну из камер, а затем захлопнули за ним тяжёлую железную дверь.

Это чувствовалось сильно. Его шпыняли, грубо пихали, а этой дверью вообще убить можно.

И тут Достоевский почувствовал на себе больше чужих взглядов…

Это была обыкновенная камера на четырёх человек с койками. Две железные старые рухляди — двухъярусные кровати, способные развалиться под заключёнными в любой момент. Стены были серые, а небольшое окошко между двумя верхними кроватями было замуровано толстой решёткой.

Собственно, новенький был здесь четвёртым по счёту. Была свободна одна нижняя кровать с очень неприятно выглядевшим бельём. Наверху сидели двое арестантов, а напротив Фёдора на иной нижней койке покоился какой-то лысый тип.

Этот человек выглядел потрёпанным и даже обезумевшим, в его тёмных глазах мелькало что-то ненормальное. Он сразу завёл разговор с Достоевским, представился и начал рассказывать что-то о себе, вроде как, что он работал таксистом и влачил настолько жалкое существование, что планировал в скором времени покончить с собой, когда его вдруг ложно осудили. Но коррупционер его не слушал и не запомнил даже имени.

Лицо Фёдора не скрывало его разочарования и раздражения. Он смотрел как будто в пустоту перед собой, хотя замечал мелкие детали своего будущего жилища на ближайшие несколько лет. Его брови свелись вместе, а уголки губ скатились вниз. Теперь мужчина выглядел досадно.

Он вздохнул и проследовал к своему месту. Ему ещё что-то пытались говорить, но Фёдор лишь молча сел на свою кровать и попытался выправить это ужасное бельё.

Он даже прилёг. Но чувствовал себя отвратительно. Это загаженное место… дешёвый и старый материал. Что-то неправильное и непривычное ему. Что-то раздражающее и мерзкое.

— Фёдор, — буркнул мужчина что-то в ответ на, вроде как, вопрос, как его зовут. Затем расположился на койке и приобнял подушку руками.

Почему-то очень сильно хотелось спать, и после испытанного прилива сначала эйфории, а потом неприязни его затянуло в сон…