К концу второго месяца руины практически разобрали.

Основание Башни Совета осталось целым, и было решено создать мемориал. Вместо стульев — скорбные бюсты, высеченные из цельных белых каменных глыб. Застывшие лица напоминали своих прототипов, обесцвеченных взрывом. Виктор помнил эту серую, всепокрывающую пыль. И обрывки бумаг, кружащиеся в багровом небе пепельными хлопьями.

Больше он практически ничего не помнил.

Голосование. Мэл объясняет что-то одному из членов Совета, Джейс, не отрываясь, смотрит на Мэл — даже со спины было понятно, что он улыбается. Теория подтвердилась, когда Джейс повернулся к Виктору, и Виктор отдал бы многое, чтобы заморозить эту секунду в вечности. В следующую упала Луна.

Вспышка. Джейс что-то крикнул, прямо на ухо, прежде чем накрыть Виктора своим телом. И вот что странно — Виктор полетел спиной назад, а пола все не было и не было. Долгих несколько секунд он чувствовал лишь плотную ткань под щекой и тяжелую руку на затылке. Обрыв. Щелчок. Алые облака. Во рту металлический привкус. По груди разливается неприятное тепло. Виктор пытается сбросить с нее то, что ее придавило, и лишь через секунду понимает, что это тело. Он не успевает понять, принять, ощутить, он поворачивает голову, чтобы посмотреть на Талиса, но следующее, что он видит, это стена больничной палаты.

К Джейсу нельзя. Точнее, к выжившему Советнику нельзя.

Это Виктор понял в свою первую неуклюжую попытку побега. Во вторую к нему в палату ворвался Хеймердингер, и Виктор впервые видел, чтобы тот плакал. Он тогда так растерялся, что пообещал больше не пытаться вырваться из госпиталя. Зря, конечно. Когда Виктора выписали, от Джейса остались только газетные вырезки.

«Советник покинул Пилтовер: Прогресс на Службе Войны», кричали громкие заголовки.

Джейс с ним даже не попрощался. Он просто исчез. Луна, полет, поворот головы, тишина.

«С повышением, боров», — кисло бормотал Виктор каждый раз, как проходил мимо двери в лаборатории. На ней висел кусок одной из газет: вырванная очередная статья, интересная не своим содержанием (безмозглые журналисты), а использованной фотографией. Они выбрали не культовый портрет, украшавший самодовольным оскалом улицы, плакаты, чашки, дощечки, а фотокарточку со студенческой поры. Еще не такой плечистый, еще испуганный, еще не заблудший в политических дрязгах мальчишка. Видимо, из семейного альбома. Спасибо госпоже Талис.

Виктор навестил ее всего раз, интересуясь, нет ли от Джейса вестей. Нет. Ни единой весточки, даже матери не удосужился написать. Он ведь теперь Дитя Ноксуса, возможно, наследник дома Медарды. Прилетит на каком-нибудь очередном дирижабле, в День Прогресса, милостиво помахать им всем, неудачникам, ручкой. Он-то сбежал от разразившегося в Пилтовере хаоса, от экстренного совещания, от бесконечно гудящего сигнала тревоги. Миротворцы перековывались в Солдат, и, набрав в легкие воздух, ныряли вплоть до антресольного уровня Зауна, пытаясь вытащить за синие длинные косы разыскиваемого преступника. Без Совета власть временно оказалась в руках Профессора, других кандидатур просто не было, они превратились в скрипящий на зубах прах. Но что Хеймердингер? Он, растерянный, испуганный, подавленный смертью, превратился в плюшевую игрушку подоспевшего Ноксуса. Госпожа Медарда так удачно оказалась в городе во время теракта. Даже на похороны дочери попала.

Похоже, он перебарщивает в суждениях. Это все злость на Джейса. К Мэл Виктор ненависти никогда не испытывал, разве что его раздражало, насколько легко она манипулирует своим любовником. И Джейсу ведь слова не скажешь: обидится, речь ведь о самолюбии. Завопит — ты ничего не понимаешь! И в каком-то смысле будет прав. Виктор не видел смысла в политически-любовных шахматных партиях. Эмоциональный пат, переходящий в постоянный мат.

Один раз Виктор посетил мемориал. Он убеждал себя, что делает это в дань памяти, но на самом деле ему хотелось еще раз убедиться, что там не будет высечено в очередной мраморной колонне лицо Джейса. Виктор бы с ума сошел, увидев вместо бронзово-оливковой кожи могильную бледность.

Статуи Джейса не было. И Виктор, чуть совестливо шаркнув, положил цветы напротив памятника Мэл.

Ее плечи украшала привычная позолота.

Во всем остальном, Виктор пытался забыть новоиспеченного сына Ноксуса, и погрузился в работу с болезненным рвением. Естественно, ядро было целым и невредимым. Даже последнее желание друга умудрился не выполнить, ты подумай.

— Идиот, — иногда вслух ругался Виктор, и ругательство отражалось эхом от стен опустевшей лаборатории. Настолько звонко, что спустя месяц ученый покинул стены Пилтовера и погрузился, как бы выразились журналисты, будь им дело до Виктора? В родную помойку. Здесь Виктора не трогали шум политических интриг, тревога звучала насмешливо и преступно глухо. Конечно, был некоторый риск, но не бывает экспериментов без риска. У него остались воспоминания об укромных закоулках Зауна, осталась пара знакомых, и осталось ядро. Будь оно проклято навеки.

Словно в насмешку, оно вернуло ему силу, и Виктор вновь не чувствовал бесконечно-тянущей боли в ноге. Теперь он чувствовал ее в области сердца. Трость он отпускать не решался, выучил, что доверять магическим артефактам себе дороже. Да и привычнее так было.

А ведь в башню Совета прилетело их собственной разработкой.

Им отправили посылку обратно, до адресата, вручить лично. Вернули драгоценный камень в оправу прогресса. И раз уж он теперь единственный, кто в курсе всех нюансов происходящего, ему над этим и работать. Надо составить план. Первое — поставить под полный контроль озлобленное ядро. Определенно, оно требовательно к плате, и если его не кормить, постепенно замедляет обороты и умеряет жадность. Второе — обезопасить себя и Заун на случай провала пункта номер один. Одного чудовищного взрыва вполне достаточно. Третье — нужно сделать все это быстро. Он выжил только потому, что Смерть приберегла его на десерт, а Джейса она просто… пожалела.

Виктор скосил взгляд на фотографию.

Он абсолютно точно скучал. По наглости, силе, огненной самоуверенности Джейса. По его забегам вдоль столов лаборатории, когда он не мог найти нужный инструмент, по внезапной разминке в середине рабочего дня; по разговорам о работе, по разговорам совсем не о работе, даже по нытью Джейса и его удушающему парфюму. Виктор мог поклясться своей тростью, что Талис однажды просто вылил на себя весь флакон. «Ну, я думал, что незаметно», нюх ему отрубило, что ли. Когда Виктор зашелся в кашле, наглотавшись почти эфирных паров, Джейс, естественно, подбежал помогать, отчего стало еще хуже. Виктор чуть не умер из-за этого цветочно-цитрусового брендированного облака.

Виктор скучал по совместным завтракам. Виктор скучал по заливистому смеху. По недовольному фырканью. По рисункам, которые он, конечно же, ни разу не рассматривал, листая чужие записи — иногда они с Джейсом не совпадали режимом дня, иначе говоря, иногда Джейс спал.

Еще Виктор поймал себя на мысли, что стал часто оглядываться. Ему все время казалось, что дверь лаборатории распахнулась, что на периферии зрения мельтешит знакомый силуэт. И он ждал, искренне ждал, что ему сейчас хлопнут по плечу, заставляя вздрогнуть.

Виктор скучал. Но никого не было.

Так прошел первый месяц.

На второй Виктор перестал оглядываться.

На третий Виктор предпринял вылазку в Пилтовер, и конечно же наткнулся на профессора. Разговор не зашел. Фиолетовые разводы на руке дошли до локтя, механически-выверенная идеальная структура выправила позвоночник. Во взгляде появился металл. Хеймердингер узнал работу ядра, а Виктор был вынужден признать, что первый пункт плана выполнялся не в точности, как задумывалось изначально. Но он больше не чувствовал удушающего обратного отсчета времени. Это его радовало. Не радовало, что он все еще чувствовал боль меж ребер, когда взгляд натыкался на уже размокший, полустертый, очередной плакат. Улицы опустели. Город не привык думать военными бравадами, и страх перед неизвестностью смешивался с пасмурным осенним дождем. Осень. Конечно, уже осень.

Сейчас Джейсу бы потащить Виктора по магазинам, ведь если каждый последующий год не покупать новое пальто, Валоран схлопнется как книга, и пойдет ко дну. Сейчас Джейсу бы вернуться, чтобы Виктор врезал ему как следует, своей новой рукой. И они наконец-то смогли бы поговорить. И возможно...

По густому воздуху Зауна разнесся стук — кто-то барабанил в дверь лаборатории. Его лаборатории. Сердце пропустило удар: Виктор, нарочито не торопясь, привычно взялся за трость, за ручку двери, и с трудом скрыл горечь разочарования. Не Джейс. Ясно, что не Джейс. Конечно, это не Джейс.

— Вы Виктор?

— Сейчас меня называют иначе, но информация в целом верная, — ученый почувствовал, как на него наваливается усталость, копившаяся месяцами. — Я занят.

Посетитель, завернутый в обрывок холщовой ткани так, что даже лица видно не было, протянул нечто. Виктор даже не сразу разобрал, что это. Коричневый обрывок кожи.

Сердце второй раз за пять минут пропустило удар.

— Откуда и почему, — Виктор старался говорить четко и тихо.

— Джейс Талис, он умирает… ему нужна помощь. Его пытали, и он…

— Кто пытал, — произнес Виктор бесцветным голосом.

Вдох.

— Я, — посетитель убрал с лица холщовую ткань, обнажая темную кожу.

Выдох.