Прибитая к стене столешница. Зарешеченное окно. Бамбуковая подстилка.

Луч света добрался до края выпирающего из стены камня, треугольная тень зачернела чернильной стрелкой. Джейс уже выучил — сейчас войдет стражник, которого он лично звал Тонким из-за чуть не прихваченных рукавов кожаной брони. В запястьях недобрал. Тонкий приносил ему воду и тарелку с похлебкой, каждый день, в один и тот же час. Дисциплина на высоте.

Через полчаса зайдет другой стражник. На его бедре всегда висит предупреждение в виде хлыста, Джейс так и назвал его — Хлыст. Хлыст будет зачитывать ему отрывки из истории Ноксуса. Пытка патриотической литературой особо извращенная: мозг Талиса сворачивался и гнил от льстивых эпитетов, хвастливых памфлетов и ненависти к остальному миру, который был так враждебен к непобедимому Ноксусу. Джейс понимал, чего они добивались — смерти в нем не только человека, но и ученого. Солдат не должен думать, солдат должен беспрекословно слушаться приказов, быть готов умереть за страну. Солдат не должен задавать лишних вопросов.

Именно поэтому Талис только и делал, что задавал их сам себе, споря и рассуждая, впадая почти в транс, отвлекаясь на бархатный акцент своего невидимого собеседника.

Очевидно, что они — надзиратели — хотели уничтожить все воспоминания о Викторе. Очевидно, что у них ненормальная реакция на обычные слова. И очевидно, что Джейс слишком упрям, чтобы перестать говорить их вслух.

«Как думаешь, что именно их раздражает?»

Талис прикрыл глаза; мерно-заунывный голос Хлыста разносил по комнате обрывки фраз про Исконную землю, Ионию, про тысячу смертных племен со своими традициями и распрями.

Здесь Виктор должен был бы покрутить на пальце отросшую кудрявую прядь и сгорбиться над бумагами, словно он не был сосредоточен на разговоре, а занят работой и только работой.

«Я бы сказал, вопрос в твоей мягкотелости».

«Мягкотелости?.. У меня вполне крепкие мускулы. Очень даже твердое тело».

«Джейс, — Виктор произнес его имя с легким оттенком улыбки. — Не ерничай. Идеальный солдат Ноксуса не обнимается с чашкой какао по полчаса, не укладывает перед зеркалом каждую волосинку; не бегает по магазинам в поисках идеального пальто. И не рисует портреты других мужчин на полях рабочего дневника».

«Я не понимаю, что в этом такого».

«На самом деле, Джейс, — голос Виктора стал тише, испаряясь в дымке иллюзии. — Ты понимаешь. И это самое страшное».

Звонкая пощечина обожгла щеку. Джейс открыл заслезившиеся от резкого удара глаза. Над ним навис Хлыст, книга лежала на столешнице. Видимо, он отключился, раз не заметил наступившей тишины.

Стражник отщелкнул оружие от бедра и замахнулся. Сегодня в Джейса вбивали слово дисциплина, по слогам, и каждая буква розовым всполохом впечатывалась в загорелую кожу.

Больше всего Джейс ненавидел, когда приходила Эрих. Это событие всегда сопровождалось дополнительными мерами безопасности: заковыванием в цепи, подвешиванием за крюки, из-за чего по коже начали расползаться бугры шрамов, сопровождаемые воспалениями. Ирма с ядовитой улыбкой смазывала откровенно гниющие раны, и Джейс был уверен, что от этого они становятся только хуже. Любое прикосновение тюремщицы походило на химический ожог. Бездушный взгляд не становился живее, лишь изредка проскальзывали те самые зеленые всполохи садистского удовольствия. Все свои посещения Ирма выстраивала как представление: натянутая маска заинтересованности, длинные монологи, показательно-медленное хождение по комнате. Психологическая атака, порой резко переходящая в физическое насилие — Эрих лично вырезала ему на лице новый шрам, растягивая черточку на брови по лбу и заезжая на глаз, процарапывая, пропиливая веко зубчатым ножом. Джейс тогда не издал ни единого звука: теплая кровь заструилась по щеке, и все мысли были о сковавшей горло жажде. Он ошибался: солнце Ноксуса было обжигающе горячим. Температура в комнате прыгала изо дня в ночь, от удушливо высушивающего жара до промозглого, бросающего в дрожь, холода. Отделить одно от другого порой было сложно из-за лихорадки; та накрывала Джейса тугим одеялом после очередного сеанса «лечения».

Без работы ум начал чахнуть. Джейс чувствовал это, и медленно заходился в отчаянии. На плаву удерживали вымышленные диалоги — даже если он уже перешел грань, уж лучше так. Лучше говорить с призраком Виктора, чем проваливаться в глухую бездну одиночества, забвения и вечной тишины.

«Ты же ученый, Джейс».

Что бы сделал Виктор на его месте?

Виктор никогда не сидел без дела. Виктор гнал сам себя, забывая спать, и теперь Джейс понимал почему. Сон разума, да, Виктор?

«Да».

На его месте, Виктор, лишенный бумаги и пера, просчитывал бы все в уме. Конечно, это усложняло процесс, придется держать перед глазами мысли, заучивая их наизусть, но, если он мог так четко и явно представить сгорбленный силуэт, удары трости по полу и шелестящий голос, значит, с остальным справится и подавно.

Для начала, следует сформулировать задачу. Осветить проблематику, вывести «Дано».

Дано: он застрял в адском колесе, и день за днем в нем остается все меньше Джейса Талиса. Он привыкает к боли, он медленно умирает.

Выбраться из комнаты невозможно — его закрыли в башне. До окна он лично дотянуться может, но решетка влита в камень намертво. Ноксус — дитя Войны, здесь к вопросам обороны подходили строго. Даже если он выберется из комнаты, его встретят стражники. Его должны встретить стражники. Стражники тоже часть задачи.

Хлыст. Бугай. Аспид. Тонкий.

Первый — его воспитатель по Патриотизму. Быстро выходит из себя, если отключиться или задать неправильный вопрос. Наверняка самолюбив, раз взялся за такую работу. По голосу молод. Гнусавит в нос. Большую часть лица закрывает маска.

Бугай. Любимая собака Эрих. Выбивает из Джейса дух, выполняет все самые грязные поручения. Джейс с отвращением сглотнул подступившую фразу, но мысль заглушить не успел, смиряясь: Бугай — насильник, который получает удовольствие от криков, слез, от коричневой крови, пачкающей штаны. Этот был крепче всех, выше Джейса и физически сильнее. Он возвышался угрожающей липкой тенью, и Талис искренне его боялся. Два дня назад Бугай неожиданно ввалился в каморку. Не по приказу. Джейс кричал, сопротивлялся, но никто так и не пришел ему помочь. Бугая лишь ласково отчитали на следующее утро за это «небольшое дисциплинарное нарушение», которое чуть не закончилось для Джейса госпиталем. У него было четкое ощущение, что из него вываливаются кишки. Лихорадка достигла своего апогея, и беспомощного «пилтошку» закинули в ванну, только бы он не умер.

Аспид. Что-то вроде помощника Бугая. Молчаливая змея, поддакивающая всем и сразу. Его подобострастие неприятно задевало внутренние струны. Аспид хочет быть полезен всем, Джейс хочет быть полезен всем. И даже если они на противоположных сторонах морали, ассоциация вводила в ступор.

И Тонкий. Тонкий приносил еду. Тонкий помог ему смыть в ванной соляную корку пота, прилипшую к коже, прочистить раны на губах, прошитых, вспоротых, и заново прошитых, и заново вспоротых. И над Тонким издевался Бугай.

«Виктор, как думаешь, я нашел слабое место?»

«В их стройном ряду — определенно, — сегодня Виктор смотрел прямо на Джейса, и тот купался в собственном воображении, разогретом ночью Ноксуса, улавливая в темноте золотые огоньки. — Но тебе нужно понять, что делать дальше. Что тебе это даст. Суть эксперимента».

«Я хочу выбраться отсюда».

«Это желаемый результат, Джейс. Ты должен понять, что происходит. Проанализировать всю ситуацию, каждое слово, найти повторяющиеся элементы, увидеть четкость линий. Логику. Если ты заходишь в тупик, то…»

«Надо начать сначала».

Джейс открыл глаза. Попытался встать, но живот скрутило в приступе, узлом. Пришлось кое-как устроиться на коленях, заставляя кровь прилить к голове — он тут, вообще-то, думать пытается.

«Виктор больше, чем просто коллега». Все началось с этой фразы. Они пытаются заставить его перестать ее произносить, отказаться от Виктора как от факта, сути, сущности.

«Ты понимаешь. И это самое страшное».

Джейс поднял остекленевший взгляд в окно: сквозь решетки пробивались пульсирующие звезды. Ледяные, молчаливые, они походили на парящие в воздухе магические искры. Как в тот день, когда он летел головой вниз, обнимая кого-то хрупкого, важного. Джейс завалился на бок и поднял к лицу руку, перетянутую кожаным браслетом. Поразительно, что они конфисковали дневник, но вот синий камень благодушно разрешили оставить. По крайней мере, он был синим. Джейс, не веря самому себе, развернул запястье, стараясь поймать как можно больше света — камень был абсолютно прозрачным.

Он был пустым. Должно быть, энергия выплеснулась в момент столкновения с землей, что объясняет голубые всполохи. Браслет был единственным источником магии в зале Совета. Удивительно. Столько лет камень молчал, притворяясь мёртвым, но в последний момент спас его и…

«Ты жив», — заключил Талис, и снова посмотрел в окно. Две звезды теперь особенно отчетливо напоминали родинки на небесном теле.

Темнота комнаты молчала. Джейс, почувствовав непривычный прилив сил, снова попытался встать. Он еще не закончил. Он получил еще одно условие задачи, теперь следует углубиться в суть происходящего. Поймать линию логики. Ирма Эрих тоже часть задачи. Ирма Эрих ненавидит Джейса.

«Она ненавидит меня не за то, что я не похож на истинного сына Ноксуса. Она ненавидит меня за то, что я могу им стать. А она — нет».

Ирма Эрих ненавидит мужчин. У ненависти, как и у садизма, должны быть свои причины. Ученым приходится влезать с головой в самые омерзительные уголки Вселенной, чтобы добраться до истины, так что почему бы не изучить свою надзирательницу. Талису показалось, что Виктор сидит рядом и улыбается, значит, одобряет этот маленький мысленный эксперимент. Джейс попытался вспомнить что-то кроме рыбьих, белесых глаз. Зеленые всполохи эмоций. Еще. Солдатская выправка. Еще. Отсутствие смеха, натянутая маска, стихийность поступков. Низкая самооценка, компенсация? Любовь к монологам, видимо, внутреннее одиночество. Еще. Она рядовой садист, стоящий в тени трона.

Собачья преданность Амбессе Медарде.

Вот оно. В глухой темноте почти раздался одобрительный смешок. Видимо, Виктор тут должен был пошутить про щенячьи глазки самого Джейса. Тот и сам почти рассмеялся, несмотря на головокружение, холод, боль по всему телу, раздражение и запах гнили.

В обороне Ноксуса появилась первая трещина. Следом за ней треснул и камень, висевший на душе Джейса невидимым бременем. Он вдруг понял своих мучителей, источник этого страха, этой ненависти, увидел его так же четко, как видел раньше, в прошлой жизни, собственное отражение в зеркале. Сегодня оно ему ехидно ухмылялось, где-то там, за стенами темницы. Пилтовер. В холодном ветре почудился запах осенних листьев, как перед дождем.

«Виктор, — Джейс уткнулся лбом в холодный камень, отгоняя головокружение. — А тебе нравится мягкотелость?»

«А ты как думаешь?»

Больше всего на свете Джейсу хотелось положить ладонь на худое плечо. И аккуратно его сжать."

---