Они углубились на двадцать метров. Тридцать. За спиной светлая полоска входа уже казалась маленьким, беззащитным окошком в иной, нормальный мир. А впереди, в конце коридора, где он разветвлялся, царила непроглядная тьма. И из этой тьмы до них донесся новый звук. Не крик и не скрежет. А тихое, ритмичное, влажное чавканье.

Роман Ястребов остановился, поднял кулак — сигнал «стоп». Его предчувствие, ледяным гвоздем вбитое в сердце еще на плацу, теперь кричало на все голоса. Они не просто вошли в зону инцидента.

Они вошли в пасть.

Отряд замер, прижавшись к стенам. Влажное чавканье было теперь так близко, что казалось, оно звучало прямо в ушах, навязчивое и отвратительное. Младший сержант Зиновьев жестом приказал двигаться дальше, по стеночке, на цыпочках. Каждый шаг отдавался в сознании громче падения гильзы.

Роман, шедший на острие «клина», первым высунулся за угол коридора, ведущего в лабораторный отсек. Его фонарь, дрожащий в руке, выхватил из тьмы адскую картину.

Комната была разгромлена. Оборудование валялось исковерканным, стекла хрустели под сапогами. А в центре, под вырванными с корнем коммуникациями, свисавшими с потолка как кишки, сидело оно.

На первый взгляд — худощавый, почти истощенный человек в окровавленных рваных трусах. Но уже со второго взгляда мозг отказывался воспринимать это как человека. Из его черепа, будто из земли после дождя, росли ржавые, кривые ножи и обломки скальпелей. Пальцы рук были длинными, изогнутыми клинками, которыми оно с мастерством мясника вспарывало и разделяло тушу на полу. Тушу в разорванном белом халате. Грудная клетка была вскрыта, как консервная банка, ребра торчали наружу, а существо с монотонным чавканьем доставало оттуда куски плоти и безразлично отправляло в оскаленную пасть, усеянную рядами игольчатых клыков.

На его боку, чуть выше бедра, болталась пластиковая бирка на шнурке, забрызганная кровью, но надпись читалась отчетливо: «Подопытный объект №103. Класс: Демон-Нож. Статус: КОНТРОЛЬ НЕВОЗМОЖЕН».

Роман замер. Весь мир сузился до этого существа, до запаха крови и разорванных внутренностей, до ужаса, который сковал его легкие льдом. И в этот миг демон поднял голову.

Его глаза были не глазами. Это были две черные, блестящие пуговицы, лишенные белка и выражения, но в них читалось не животное безумие, а холодная, хищная осознанность. Взгляд скользнул по Роману, и оскал на его лице растянулся шире, обнажая еще больше клыков, с которых капала алая жижа.

Мыслей не было. Был только древний, спинномозговой инстинкт: УБЕЙ.

— А-А-ААА! — крик вырвался из горла Романа не как осознанное действие, а как пар из перегретого котла. Он вскинул автомат и нажал на спуск, не целясь, просто выплевывая в чудовище всю свою накопившуюся ярость и ужас.

Грохот выстрелов оглушил в замкнутом пространстве. Сноп трассирующих пуль (их всегда давали на такие объекты) прошил фигуру демона, вырвав клочья плоти, брызги темной, почти черной жидкости. Тело дёргалось под ударами, как марионетка.

Но оно не падало. Оно только медленно повернулось к ним всем, и из его разрезанного рта вырвался звук. Не крик боли. Это был низкий, булькающий, зловещий хохот. Хохот, полный насмешки и какого-то извращенного удовольствия. Пули, казалось, не причиняли ему вреда, а лишь раздражали, как укусы комаров.

— Огонь! Огонь по нему! — заорал младший сержант Зиновьев, и весь отряд открыл шквальный огонь.

Коридор превратился в адскую дискотеку вспышек и грома. Свинец кромсал тело демона, сбивая с него осколки ножей с головы, отрывая куски плоти. Но оно стояло. Стояло и хохотало, этот кошмарный смех заглушая даже грохот стрельбы. Его клинки-пальцы лязгали по бетону пола, высекая искры.

У Романа магазин опустел с сухим щелчком последнего патрона. Но его палец, залипший на спусковом крючке, продолжал судорожно дергаться. Щелк. Щелк. Щелк. Пустой, беспомощный звук автомата бился в такт его бешено колотящемуся сердцу. Ужас был не в демоне. Ужас был в этом смехе. В полном, абсолютном бессилии. Их оружие, их стальная вера в силу автомата Калашникова, была ничего не значащей игрушкой против того, что породили в этих стенах.

— Что... что за херь?! — кто-то крикнул срывающимся голосом. И в этот миг демон-нож перестал хохотать.

Он двинулся вперед. Не быстро. Медленно, небрежно, будто отряхиваясь от назойливых насекомых. Темная жидкость сочилась из десятков ран, но в его черных глазах-пуговицах вспыхнул холодный, целенаправленный огонек охоты. Он смотрел прямо на Романа.

Холодный, скрипучий голос, больше похожий на скрежет металла по стеклу, прокатился по коридору, заглушив на мгновение даже звон в ушах от стрельбы:

—Людишки... такие забавные...

И прежде чем это кощунственное слово растаяло в воздухе, демон-нож рванулся. Несмотря на изрешеченное тело, его движение было неописуемо быстрым, смазанным пятном в свете фонарей. Оно было направлено прямо на Романа, застывшего с пустым автоматом. Клинки-пальцы, блеснув грязным металлом, занеслись для удара, способного распороть сталь.

Но между демоном и Романом возникла другая тень.

—ЯСТРЕБОВ, УХОДИ!

Младший сержант Зиновьев, забыв про устав, про осторожность, про всё, кроме долга командира, который должен прикрыть своих, бросился вперед. Не с оружием в руках – его автомат висел на ремне. В его руке, зажатой в белой костяшке, сверкнул длинный, смертоносный штык-нож, примкнутый к прикладу АКС. Он не просто атаковал. Он накинулся на гибрида, как бульдог, вонзая клинок в его бока, грудь, шею с яростью загнанного в угол зверя.

— Получай, гадина! Получай! — каждый его хриплый выкрик сопровождался глухим звуком рвущейся плоти. Это был не бой, а отчаянная попытка задержать неостановимое. Он гвоздил демона к стене своими ударами, сбивая его наступление, принимая на себя весь адский фокус его внимания. Клинки демона скользили по его бронежилету, оставляя глубокие царапины, рвали снаряжение.

На мгновение показалось, что это сработало. Гибрид, оглушенный яростью и шквалом ударов, пошатнулся и тяжело рухнул на колени, а затем и на спину, в лужу собственной черной жижи и крови солдата в халате.

Роман, наконец, пришел в себя и начал лихорадочно перезаряжаться, руки дрожали так, что патрон никак не хотел входить в магазин. Он видел, как Зиновьев, тяжело дыша, встал над поверженным чудовищем, готовый добить.

И это была роковая ошибка.

Из «поверженного» тела, будто из ловушки, выстрелили все десять клинков-пальцев. Они не ударили, а впились в бронежилет и плоть младшего сержанта со страшной силой, прошивая насквозь. Зиновьев ахнул, его тело дернулось, скованное стальными крючьями. Гибрид, все еще лежа на спине, с нечеловеческой силой притянул его к себе, как рыбаку добычу на крючке.

Рот с игольчатыми клыками разинулся до невозможного. И в следующее мгновение раздался влажный, хрустящий хруст. Острые зубы намертво сомкнулись на шее Зиновьева, чуть ниже каски. Крик оборвался, превратившись в булькающий хрип. По артерии хлынул фонтан алой крови, заливший лицо и грудь демона.

В глазах умирающего сержанта не было страха. Был только ледяной, ясный расчет. Его свободная рука, окровавленная и трясущаяся, судорожно полезла в разгрузку. Пальцы нащупали холодный, рифленый цилиндр. РГД-5. Он выдернул чеку, не глядя. Его взгляд, уже тускнеющий, встретился с круглыми черными пуговицами демона, который с наслаждением глотал его кровь.

Голос Зиновьева был лишь шепотом, хриплым пузырем в хлещущей крови, но он прозвучал на удивление четко и твердо:

—Сдохни... тварь.

И он не оттолкнулся. Он прижался к демону еще крепче, обхватив его своими уже слабеющими руками, пригвоздив себя к нему стальными крючьями-пальцами, засунув гранату с уже отпущенной скобой между их тел.

В черных глазах демона-ножа впервые мелькнуло нечто, кроме голода и насмешки. Что-то вроде животного, примитивного удивления.

—Чего, блядь...?

Взрыв разорвал тишину. Не такой громкий, как в кино, но ужасающе плотный и тяжелый в замкнутом пространстве. Ослепительная вспышка на миг выжгла все тени. Ударная волна, горячая и твердая как стена, сбила с ног весь оставшийся отряд, швырнув их назад, в сторону входа. Романа ударило о стену, мир поплыл, звон в ушах стал абсолютным.

Когда дым и пыль немного рассеялись, в свете уцелевших фонарей валялись лишь обрывки. Обрывки камуфляжа, обрывки белого халата, обрывки чего-то темного и металлического, еще дергающегося. И тишина. Та самая, давящая тишина, которую они нарушили, вошедши сюда.

Но где-то в глубине коридоров, в ответ на взрыв, раздался новый звук. Не один. Несколько. Голодный, протяжный вой, переходящий в скрежет. Их было больше. Намного больше.

Первая жертва была принесена. И ад только проснулся.

Сознание возвращалось к Роману обрывками. Сначала — оглушительный, звенящий тиннитус, в который вплетались приглушенные стоны. Потом — запах. Едкий, горький запах взрывчатки, смешанный со сладковатой вонью горелого мяса, испражнений и все той же химической гнили. Он открыл глаза. Перед ним плясали темные пятна, но постепенно проступала картина.

Ад был в деталях. Небольшой кусок камуфляжной ткани с обгоревшими краями, прилипший к его сапогу. Кровавый отпечаток ладони на стене рядом с его головой. И… нечто, напоминающее обугленную ветчину с торчащим обломком ржавого ножа. Остатки «объекта №103». Рядом — часть ремня разгрузки и клочья чего-то мокрого и темного, что еще несколько секунд назад было младшим сержантом Зиновьевым.

Роман сглотнул комок тошноты и, двигаясь как робот, стал отряхиваться, стряхивая с себя кровавые ошметки и куски неопознанной плоти. Его движения были медленными, бесцельными. Шок сковал разум ледяной коркой. Вокруг поднимались другие фигуры. Сивохин, весь в пыли, сидел, уставившись в пустоту, его губы беззвучно шевелились. Кто-то тихо рыдал, уткнувшись лицом в колени. Их было девять. Девять теней в разорванном, залитом кровью и грязью камуфляже.

— Рация! Лейтенант, связь! — хриплый голос ефрейтора Горбункова вернул в реальность. Он ползал на коленях, нащупывая среди обломков черный корпус полевого телефона. Но нашел лишь исковерканную пластиковую коробку с торчащими проводами. Ударной волной ее вырвало из рук и размолотило о стену. — Черт! Связи нет. Нет никакой связи!

Он замолчал, тяжело дыша. Потом поднялся. Его лицо, заляпанное сажей и кровью, было искажено не яростью, а страшной, холодной решимостью. Он посмотрел на остальных, на этих потерянных, напуганных мальчишек.

—Товарищи! — его голос сорвался на первой ноте, но он с силой выдохнул и заговорил снова, уже тверже. — Слушайте меня! Зиновьев пал. Геройски. Связи с поверхностью нет. По уставу, по званию… я теперь старший. Я принимаю командование.

Он сделал паузу, давая словам улечься в ошеломленных мозгах.

—Наша задача не изменилась. Мы должны исполнить начатое. Эвакуировать, кого сможем. Или хотя бы понять, с чем мы столкнулись. Чтобы те, кто наверху, знали.

Он потряс головой, как бы отгоняя последний туман, и с громким, уверенным щелчком дослал патрон в патронник своего АК. Звук, знакомый и механический, прозвучал как заклинание. Затем Горбунков подошел к Роману, все еще сидящему на корточках. Не говоря ни слова, он протянул руку. Не командира к подчиненному. Солдата к солдату.

— Вставай, Ястребов. Не время хоронить себя заживо. Он, — Горбунков кивнул в сторону пятна крови, — купил нам время не для того, чтобы мы тут сдались.

Его рука была твердой и сильной. Роман ухватился за нее, и его подняли на ноги. В глазах Горбункова он увидел не браваду, а ту же самую животную тревогу, что клокотала в нем самом. Но поверх нее — железную волю к действию. Заразную волю.

Один за другим, словно вспоминая заученные движения, остальные бойцы начали подниматься. Щелкали затворы, выпадали пустые магазины, вставлялись новые, туго набитые патронами. Звуки перезарядки заполнили тишину, вытесняя тихие всхлипы. Это был ритуал. Последний якорь в нормальности.

Когда последний магазин встал на место с сухим щелчком, все девять пар глаз устремились вглубь коридора. Туда, куда вел проход, теперь заваленный еще большим количеством обломков и залитый темной жижей. Оттуда доносилось.

Не просто тишина. А целая симфония ада, теперь гораздо ближе и отчетливее.

Приглушенные,искаженные крики: «Помогите… не надо…».

Влажные шлепки и чавканье.

Металлический скрежет,будто что-то огромное тащили по бетону.

И— самое страшное — тот самый хохот. Не один. Несколько. Разных тембров. Высокий, истеричный, и низкий, утробный, полный безразличной жестокости. Он эхом перекатывался по вентиляционным шахтам, будто сам объект смеялся над ними.

Горбунков взвел курок.

—Исполняем долг. Клин. Интервалы. Не стреляем по трупам. Только по тому, что движется на вас. Пошли.

Девять теней, ведомые новоиспеченным командиром, снова двинулись вперед. Они оставляли позади не только останки товарища, но и последние следы того мира, где правила были ясны, а враг был человеком. Впереди был только ад, плоть от плоти советского кошмара, и хохот, обещавший им один конец.

И у Романа Ястребова, шагавшего вторым в строю, в голове засела одна мысль, холодная и ясная, как лезвие его еще не использованного штык-ножа: Зиновьев лишь приоткрыл дверь. Нам предстоит пройти весь этот ад до конца.

Они шли, нарушая все уставные предписания о скорости движения в зоне поражения. Каждый шаг был выверен, каждый угол прочесан тремя стволами одновременно. «Клин» стал более компактным, почти сросшимся — страх сближал плечи. Коридоры «Прометея-8» теперь походили на полотна безумного художника, пишущего кровью и внутренностями. На стенах — брызги, высохшие в причудливые узоры. На полу — обрывки лабораторных халатов, клочья формы, обувь, из которой торчали кости. Воздух был густым и сладким от смерти.

Изредка где-то в далекой глубине, за поворотами и завалами, до них доносились короткие, отрывистые очереди. Одиночные выстрелы. Потом — тишина. Эти звуки были страшнее полной тишины. Они означали, что где-то еще есть живые. И что их становится все меньше.