КПП №7, Периметр Объекта «Прометей-8», 03:47 по местному времени.

Тревога вгрызлась в ночную тишину не сиреной, а резким, истеричным треском полевого телефона, за которым последовал оглушительный рёв дизельных двигателей. Дежурный по гарнизону, капитан с лицом, вырубленным из гранита усталости, выскочил из будки, ору как на плацу:

—По машинам! Тревога «Красный Град»! Первому и второму взводам — немедленная погрузка!

Слова «Красный Град» повисли в морозном воздухе, обрастая ледяной магией. Никто из солдат срочной службы за два года не слышал этого кода. Учения шли под «Зеленым Щитом». Это было иное. Это пахло настоящим делом.

Плац ожил, превратившись в муравейник, освещенный фарами грузовиков. «Уралы» с ревом подкатывали к казармам, их кузова, забитые до отказа пехотой, походили на консервные банки с человеческой начинкой. Лица, еще минуту назад размякшие от сна, были теперь стянуты в узлы сосредоточенности и... возбуждения.

— Неужто, наконец-то, что-то интересное за эти два года мышиного бега? — крикнул ефрейтор Семен «Сивоч» Сивохин, запрыгивая в первый грузовик. Его голос был полон азарта охотника, почуявшего дичь.

— Согласен! — прохохотал в ответ рядовой Горшков, здоровяк из Тулы, с характерным щелчком дёргая затвор своего АКС-74. — Надоело уже на пустом пердолище тухляк жевать! Давай, наконец, пальнём во что-нибудь жирное!

Его смех подхватили другие. В толпе царило ликование, сродни предвкушению перед долгожданным спектаклем. Два года бессмысленных нарядов, чистки картошки и охраны бетонных коробок в глухой тайге — и вот он, шанс на настоящую службу. Шанс, о котором потом будут рассказывать в увольнении. Их молодость, запертая в этом секретном аду, требовала выхлопа адреналина.

Но в самом углу плаца, прислонившись к холодному борту последнего «Урала», стоял рядовой Роман Ястребов. Он не ликовал. Он наблюдал. Его темные, слишком внимательные для солдата-срочника глаза скользили по суетящимся фигурам, по искаженным светом фар теням, по нервному, бегущему туда-сюда офицеру, который что-то кричал в трубку, бледный как мел.

Роман механически, уже в сотый раз, дёрнул затвор своего автомата. Не для бравады. Для проверки. Пальцами, привыкшими к дереву и металлу еще в отцовской столярной мастерской, он подтянул ремни разгрузки, поправил каску, проверил, не болтается ли штык-нож. Каждое движение было выверено, экономично, лишено суеты. Пока другие рвались в бой, он готовился к обороне.

Первый «Урал» с Сивочом и Горшковым в кузове рыкнул и рванул к главным воротам, исчезая в черном зеве проходной, ведущей вглубь горы.

Именно тогда Роман, глядя в ту темноту, куда только что скрылась машина, тихо, но очень четко сказал, будто отливая слова из свинца:

— Плохое у меня предчувствие.

Рядом с ним младший сержант, заряжающий магазин, фыркнул:

—Ястребов, тебе всегда плохое предчувствие. Расслабься, скоро постреляем. Весело будет.

Но Роман не ответил. Он прислушивался. Кроме рёва моторов и криков, в воздухе висел едва уловимый гул. Не от машин. Он шёл из-под земли. Сквозь бетон и скалу. Будто сама гора тихо стонала. И пахло теперь не только соляркой и тайгой. Стоило ветру донести поток воздуха из вентиляционной шахты объекта, как в нос ударил сладковато-гнилостный, химически-чужой запах. Запах, которого здесь раньше не было.

Срочный вызов был не началом приключения. Он был похоронным звоном. И Роман Ястребов, единственный из всех, это слышал.

Колонна «Уралов» с лязгом и скрежетом въехала в преддверие ада — на заасфальтированную площадку перед Главным входом объекта «Прометей-8». Место, обычно освещенное до слепящей белизны, сейчас тонуло в полумраке. Лишь несколько аварийных фонарей, закованных в металлические решетки, бросали на бетон рваные, дрожащие пятна света. Высоченные ворота из армированного бетона и стали, больше похожие на затворы банковского хранилища, были приоткрыты на пару метров. Из черной щели валил неподвижный, холодный воздух, пахнущий железом, озоном и чем-то еще… сладковатым и тяжелым, как разложившееся мясо.

— Построение! Быстро, быстро, бегом! — голос лейтенанта Громова, обычно медный и уверенный, был пронизан стальной струной напряжения.

Взводы высыпали из кузовов, строясь в тени монструозных ворот. Смех и азарт в кулаке сжались в холодный комок тревоги. Здесь было тихо. Слишком тихо. Ни криков, ни выстрелов, ни привычного гула оборудования. Только вой ветра в вентиляционных шахтах да нервное покашливание кого-то из строя.

Лейтенант Громов, его лицо в свете фар казалось высеченным из мела, встал перед строем.

—Внимание, бойцы! Задача — прочесать сектора «Бета» и «Гамма» до уровня минус три. Ищем и эвакуируем персонал. Все, что движется и не носит нашу форму или белый халат — считается условным противником. Правила ведения боя в замкнутом пространстве помните? Не геройствовать, держать интервалы, светить везде...

Его голос звучал как заезженная пластинка устава. Инструкции по технике безопасности, отбарабаненные тысячу раз, здесь, перед зияющей чернотой, казались смешными и хрупкими, как бумажный щит.

Роман Ястребов стоял во второй шеренге, неподвижный, как камень. Он не слушал слова. Он слушал тишину. Он вглядывался в ту щель во тьме. Его глаза, привыкшие различать текстуру дерева на расстоянии, уловили сдвиг. Не движение. Именно сдвиг. Тень на внутренней стороне ворот шевельнулась не так, как должна была под дрожащим светом.

И это шевеление материализовалось.

Из черного провала, спотыкаясь о высокий порог, вывалилась, а не вышел, человек. Фигура в обрывках защитного комбинезона, когда-то белого, а теперь густо пропитанного темным, почти черным в этом свете, веществом. Левая рука отсутствовала по локоть, из торчащих обрывков ткани и плоти сочилась не кровь, а что-то густое и вязкое. В единственной оставшейся руке он судорожно сжимал пистолет Стечкина, ствол которого волочился по бетону. Его лицо, искаженное нечеловеческим ужасом, было обращено к строю, но глаза, широко раскрытые, не видели их. Они видели что-то там, позади, в темноте.

Он сделал шаг, другой, оставляя на сером асфальте влажные, черные следы. Воздух застыл. Даже лейтенант замолчал, его рот остался полуоткрытым.

Фигура остановилась, её грузь с усилием поднялась. Весь мир сжался до этого одного человека, стоящего на грани света и тьмы. Его губы, сведенные судорогой, дрогнули. И в гробовой тишине, прорезая вой ветра, прозвучал не крик, а хриплый выдох, полный такой безнадежной мольбы, что кровь стыла в жилах:

— Бе... ги... те...

Слово не успело раствориться в воздухе. Из черной щели за спиной солдата вырвалось нечто стремительное и гибкое — смутный сгусток теней, похожий на гигантскую, шипастую лапу. Оно обвилось вокруг его торса с нежностью удава и рвануло назад, в черноту, с силой, ломающей кости. Крик, короткий и обрывающийся, был заглушен глухим, влажным хрустом.

Обезображенное тело исчезло в темноте. Пистолет Стечкина с одиноким лязгом остался лежать на асфальте, в луже темной жидкости.

Тишина, наступившая после, была оглушительной. Стояла мертвая тишина, в которой лишь слышался прерывистый, хриплый вдох кого-то из строя. Все, до единого человека, насторожились, замерли в первобытном ужасе. Даже лейтенант Громов был парализован. Его инструкции по технике безопасности в замкнутом пространстве внезапно показались детской сказкой.

А Роман Ястребов, не отрывая глаз от той черной щели, куда только что утащили солдата, тихо прошептал уже не себе, а в леденящий воздух:

—Оно нас уже видит.

Голос лейтенанта Громова, прорвавший оцепенение, был резким как выстрел, но в его глубине звенела та же сталь страха, что сковала остальных.

—Взвод, по местам! Позиции круговой обороны! Первый сектор – у «Уралов», второй – у КПП, не подпускать никого и ничего! Первому отделению – ко мне!

Приказ эхом отскочил от бетонных стен и был поглощен черной щелью ворот. Но теперь он сработал. Механизм военной дисциплины, выдрессированный годами, пересилил паралич ужаса. С характерным сухим треском десятки предохранителей были сняты. Звук этот, обычно бодрый и уверенный, сейчас казался жалобным щелканьем в огромной, враждебной тишине. Десятки стволов, от дрожащих солдатских до уверенной руки лейтенанта, нацелились на тот самый черный провал. В нем теперь пульсировало не просто отсутствие света. Оно пульсировало угрозой. Оттуда доносились приглушенные, искаженные эхом звуки: далекие, нечеловеческие крики, металлический скрежет, будто гнули листы брони, и... хлюпающие, влажные шорохи.

Иллюзия «интересного вызова» развеялась как дым. Теперь каждый солдат в строю понимал костяным холодком в животе: они не стрелки на учениях. Они – первая линия против чего-то, что не вписывается ни в один пункт боевого устава.

— Ястребов, Сивохин, Горшков, остальные – со мной! — голос младшего сержанта Зиновьева, обычно грубоватый, сейчас был сдавленным. Его отделение, десять человек, включая Романа, выступило вперед. — Построение «клин». Интервалы. Оглядываем каждый угол. Светим всем, что движется. Не отрываемся.

Они сформировались у роковой щели. Десять теней в касках, прижавшихся друг к другу плечами. За их спинами десятки сослуживцев прикрывали их, стволы дрожа, но направленные в ту же тьму. Лейтенант Громов подошел вплотную, его лицо в свете налобных фонарей было похоже на маску.

—Зиновьев, ваша задача – разведка до первого ответвления коридора. Никакого геройства. Видите что-то – сразу на рацию. Код «Гроза» для отхода. Мы выдвинем второе отделение на подкрепление или прикроем ваш выход. Он на секунду замолчал, глотнул воздух, словно перед прыжком с высоты, и добавил уже не как командир, а как уставший, испуганный человек: — Будьте аккуратнее. И… храни вас Господь.

Эти слова, «храни вас Господь», прозвучавшие из уст советского офицера, ударили сильнее любого окрика. Они были похожи на приговор.

Младший сержант Зиновьев кивнул, коротко и резко.

—Понял. Вперед.

И первый взвод, ведомый Романом, который шел одним из первых, перешагнул порог. Холодная, тяжелая мгла объекта «Прометей-8» обняла их, как вода обнимает тонущего. Свет их фонарей выхватывал из тьмы безумные картины: стены, испещренные глубокими царапинами, будто по ним драли когти огромные звери; разбросанную документацию, залитую бурыми пятнами; брошенную каску с треснутым стеклом. Воздух был густым и сладким от того самого химически-гнилостного запаха, теперь смешанного с медью крови и порохом.