Когда Занка впервые разделил с Джаббером поцелуй в темноте их общей комнаты, и когда с порванной губы на одежду начала капать кровь, он знал, какой контракт ею подписывает.

Джаббер никогда и ничего ему, себе и им не обещал, он просто был и был всегда рядом: заполнял собой всё пространство вокруг, вышибая воздух из легких, и ему не нужно было ничего говорить, чтобы Занка начал хотеть быть рядом в ответ. Занке нравилось чувствовать внутри яд вместо кислорода, оставлять на чужом теле синяки и отдаваться во власть грубым рукам. Он наслаждался их алой страстью и теплом ее огня, отогревающим толстый слой льда на теле.

Но постепенно лёд таял, а языки пламени вместо него начали больно кусать тонкую ранимую кожу. И начал таять Занка. Яд внутри лёгких хотелось заменить чужим тёплым дыханием, синяки на теле Джаббера хотелось гладить, а самого Джаббера всё еще было всегда достаточно много, чтобы заполнять собой всё, но Занка всё больше задерживался на нём пальцами и начал чувствовать под ними зияющие дыры — где-то под шрамами на торсе.

И иногда он забывался: прижимался мягкими губами к рубцам нежно-нежно, ведь начал подсознательно, инстинктивно искать хоть крупицу нежности в себе, в Джаббере и в них. Какая-то маленькая и забитая, наверное, всё еще сидящая в том колодце его часть выбралась из оков льда и теперь хотела, чтобы собственные раны наконец затянулись так же, как и чужие. Она хотела любить и быть любимой по-обычному, по-нежному.

Но Джаббер всегда неестественно резко отстранялся от мягких губ и кусал, бил или смеялся — тоже резко и неестественно. Ведь Джаббер не боялся боли, но испытывал животный ужас перед самой обычной нежностью. Ведь Джаббер, как и любой человек в мире, инстинктивно боялся неизвестного.

И Занка в самом деле не знал, нужно ли ему было это неизвестное.

Он знал только то, что внутри, под за толстым слоем стекла, Джаббер стёрт в труху, а если защита треснет, то он попросту рассыпется. И ни Занка, ни кто угодно другой уже никогда не сможет поставить каждую песчинку обратно, на место. Стекло становилось только крепче от ударов и заходилось трещинами от мягкости; оно искажало его самого и всех, на кого он смотрел, но держало рассудок в искривленном порядке — Джаббер бы не выдержал по-другому.

Занка знал, но с надеждой каждый день смотря в чужие стеклянные глаза всё больше хотел увидеть там чёткость и нежность хоть раз. Он продолжал в забвении целовать покусанные тут и там шрамами руки и плечи, утром гладил дрожащими пальцами избитое тело, а вечером отмывал от него кровь и грязь, мочалкой пытался выскребсти сразу из души весь яд — но без него Джаббера бы не было. И Занка чувствовал себя самым большим эгоистом, когда ночью расцветал над ним розовой нежностью, смотря в стабильно стеклянные глаза.

Эти глаза горели во время сражения, они хотели Занку каждый день и каждую секунду отчаянно нуждались в нём.

Глаза Занки горели в ответ, отдавались, нуждались точно также и любили.

И он слишком погряз в своём искаженном хрустальном красном, чтобы научиться игнорировать в нём отсутствие того же.

Занка понимал, что Джаббер просто не способен, что когда-то в нём тоже была частичка, сидящая в каком-то своём колодце — но сейчас на её месте труха, окружённая прозрачным искажением, а на месте любви что-то, что Занка решил за нее принимать.

Потому что он всё еще слаб: был, есть и будет. Занка — дрожащее и склееное кое-как несуразное сооружение, которое упадёт без опоры.

Он никогда не сможет починить себя и не станет сильным настолько, чтобы не нуждаться в опоре, любви и в чем-то, что Джаббер мог ему предложить. Потому что Занка никогда не станет сильным настолько, чтобы не нуждаться в Джаббере.

— Я устал. — собственный голос звучит до жалкого глухо и отчужденно. Занка предпочёл бы чувствовать ту же отчужденность, но только сильнее сворачивается калачиком на чужих коленях; побитой кошкой, ищущей ласки после тяжёлого дня и трущейся головой о чужое бедро.

Руки Джаббера не на нём — они держат в руке косяк.

— Помочь расслабиться, Зан-зан? — он узнает этот тон, игривый и насмешливый, и где-то под ребрами скребет от издёвки: не выслушают. Но Занка может думать только о том, как любит звук чужого смеха и глупые прозвища. И ластится ближе.

Вытаскивает прямиком из-под рёбер тихое «пожалуйста» и знает, что последует за этим.

Он смотрит последний раз на красный и думает, что алое возбуждение — это, всё же, оттенок розового.

Горячие руки наконец касаются и крадутся по телу, Занка выгибается им навстречу, ища в них хоть крупицу нужного ему тепла. Но они оставляют за собой только ожоги с волдырями, не давая промёрзлой коже достаточно времени, чтобы медленно согреться. Холодную сталь когтей внутри себя он предпочитает считать после этого заботой. Что-то, что струится теперь из маленьких ран в шее по венам — лаской, а его бабочки в животе это медленно назревающее, тянущее чувство у паха.

Джаббер знает — ему так лучше. Когда в голове постепенно становится пусто, а тело — бархатно лёгким. Намного лучше смотреть в чужие застеклённые глаза, когда свои заволакивает туман.

И в голове медленно растворяются мысли о том, что Джаббер называет только по прозвищам и непрерывно смеётся, потому что это всё не в серьёз, и что сейчас, и вчера, и всегда ему просто не хочется иметь дело со сложным Занкой: он любит в моменте, когда много эмоций и отсутствие за ними мыслей, не выносит тишины и тихих серьёзных разговоров; он любит наслаждаться и прост в своей искусственности, а сложности и усталость попросту неаппетитны. Он сжимает тут и там уже оголённую молочную кожу, вкалывает в бедро еще одну дозу и делает всё проще и слаще. Занка считывает это как ласку и впитывает в свои чувства все пустые калории.

Он внизу — голое трепетное доверие; Джаббер сверху — нужда и голод.

Чужие руки медленно скользят по телу; Занка держит свои при себе, чтобы не начать размазывать нежность по лицу и телу напротив. Он впивается ногтями в ладони до вмятин и роняет стон, когда чужие оставляют такие же на его талии.

Каждое прикосновение сегодня будто бьёт током, и он выгибается им навстречу, жадно ловя каждый импульс. Занке недостаточно, он хочет, чтобы Джаббер запустил руки сразу под кожу и погладил где-то там, у легких, а лучше растворился у него в крови, или, может, будет лучше, если они и вовсе сольются, и Занка сможет почувствовать на себе хотя бы собственные чувства. Мысли смешивались в одну розовую кашу, перед глазами кривилось наискось, а пальцы на кадыке ощущались сахарной ватой. Занка хрипит, когда вместо кислорода он чувствует только Джаббера — ему хорошо. Джабберу сейчас тоже, он знает это и от этого только больше ластится к вате и скулит так, как тому будет по вкусу, задушенно и жалко.

Занке всё еще нравится угождать и быть хорошим настолько, чтобы заслужить ощущение тепла на торсе. Джабберу нравится мять и вылизывать его с ног до головы, он любит до беспамятства его тело и любит восторгаться им руками, языком и зубами. Он шептал каждый раз несвязное обожание ему в ключицы, пока грыз их, говорил что-то про вкус и мягкость фарфоровой кожи, он говорил, восторгался, и смотрел стеклянно. Он говорит и сейчас, но Занка не слышит. Занка рад, что смотрит сейчас в белый, плывущий куда-то вправо потолок. Пока перед глазами нет красного, скользкий раскаленный язык на груди кажется глазурью. Мокрая дорожка вниз по коже движется медленно, почти чувственно, и так сахарно — он плавится от трепета, пока приятную иллюзию не вышибает из головы по-мерзкому чёткое ощущение порванной клыками плоти.

Вспышка боли прорезается звоном в ушах через плотный слой тумана и заставляет на секунду протрезветь. Напоминает — язык всё еще смазан ядом и кожа сейчас горит от волдырей поверх старых шрамов. Занка жмурится, пытаясь отогнать разочарование и ухватиться за минувшее блаженство, но укусы лишь продолжаются и продолжаются. Он чувствует, как отекают от них плечи и шея, как в артерии вонзаются острые зубы, а собственные глаза горят от подступающих слёз.

Джаббер сделал это специально. Чтобы услышать, как чужое дыхание срывается на судорожные вздохи и выдохи, всё еще отторгая кислород. Занка понимает это и чувствует, как по вискам начинают течь горячие слёзы. Джаббер сделал это, чтобы заполучить этот вид. Занка понимает и не может остановиться. Не хочет. Эгоистичная и маленькая часть него всё еще застелена розовым, и также по-розовому верит, что если продолжить содрогаться в рыданиях, то наконец-то пожалеют и погладят.

Джаббер вынимает окровавленные клыки из кожи, языком медленно слизывает солёные дорожки, достигает горячим дыханием уха и смеётся.

Занку трясёт от звука любимого смеха.

Джаббер знал и это. Он всегда мог заметить каждую малейшую перемену в его лице и поведении, он анализировал Занку так легко, будто тот был всего-то азбукой или таблицей умножения. Особенно когда тот — сплошное трепетное доверие. И Джабберу бы ничего не стоило сейчас льстиво разнежить и продолжать подпитывать сладкие фантазии. Но разнежить значит допустить нежность к себе, стабилизировать, приблизиться к ненавистной норме еще на шаг и усложнить этим всё для них обоих. Это не то, чего действительно достоин Занка и точно не то, что придется ему самому по вкусу. Он не хочет, чтобы его Занка потускнел и стал чем-то нежно-пресно-стабильным, как всё остальное вокруг — Джаббер не позволит этому цветку увянуть в его глазах. Занка обязательно еще расцветёт, он будет совершенен и прекрасен с ног до головы, когда бросит глупые мысли про чёткость и позволит искривить себя настолько, что неестественные новые изгибы идеально сойдутся с его. Тогда будет легко, весело и просто, тогда их в моменте будет длиться вечно.

Занка еще не понимал, что именно в этом кроется истинная сладость, и всё рыдал, впервые протрезвевший. Джаббер знал, смеялся и кусал, перемещая ладонь на чужой член.

Всхлипы перемешиваются со стонами, постепенно и то и то становится громче. Занке сейчас невыносимо от собственной чёткости, он хочет обратно в объятия тумана и кривого потолка, где тело лёгкое, а любимые руки — вата, а не химические ожоги, позорно доставляющие удовольствие и боль.

Занка это не твердая оболочка из стекла, он мягкий и легко мнётся.

Глаза смотрят в хрусталь, шея выгибается напоказ скульптору, а губы шепчут:

— Еще.

Занка — всё то же хлипкое сооружение, отчаянно желающее простоять подольше. И уже неважно, с помощью опоры или будучи перестроенным.

Он может слышать и ощущать каждой клеткой тела чужую улыбку, но не видеть: глаза сейчас закатываются куда-то назад, пока шея принимает в себя новую порцию токсинов, а на губах оседает протяжный стон. Занка жмурится и усердно разглядывает потолок, пытаясь вернуться в прежнюю фантазию. Но перед глазами теперь становится слишком мутно, чтобы понять, также приятно кривится сверху или нет. В этот раз Джаббер вколол в него что-то сильнее или больше, и Занка ему благодарен. Он, кажется, чувствует, как в уши всё еще затекает холодное и мокрое, но это неважно и слишком размыто.

Он не разбирает, где сейчас чужие руки, но кажется, что везде. Язык тоже лижет повсюду, зубы грызут каждый сантиметр кожи, и пока мысли спутываются в клубок и распутываются в одну нить, а на периферии зрения маячит новый цвет, он способен только чувствовать. Туман обволакивал разум не приторными иллюзиями — он делал мутным всё, кроме Джаббера. Он не делал прикосновения трепетными, а заставлял дрожать от ощущения химических ожогов на бёдрах и слишком горячей руки, сжимающей член и терзающих грудь зубов.

Занка правда благодарен. Не думать и наслаждаться ощущается раем по сравнению с тем, что было пять минут назад. Или десять. Может, пятнадцать.

На самом деле — всё время, пока он рядом с Джаббером и способен думать.

Но эта мысль теряется в очередном распутавшемся в голове клубке, когда пальцы скользят по головке и размазывают предэякулят. Каждое движение Джаббера слишком резкое, чтобы хотя бы задуматься сейчас о мягкости: ладонь скользит вверх по длине, и перед глазами темнеет и светлеет одновременно; около виска расцветает ядовитый засос, спустя секунду мокрый язык толкается в ухо, и Занка издаёт что-то среднее между стоном и бульканьем, пока захлебывается в слюне.

Его бьет крупной дрожью, каждую секунду каждое движение ощущается всё более остро из-за поступающего оргазма. Во рту снова появляется горечь разочарования. Рай имеет свойство кончаться, и как бы Занка не хотел, он не может растянуть момент беспамятства и блаженства навсегда. Он пытается отпихнуть от себя чужие руки, рот или что угодно хоть ненадолго, но конечности кажутся слишком тяжелыми в управлении, а губы разучились складываться во что-то, кроме всхлипов.

Джаббер безусловно понял его, но смеётся и сжимает у основания, кусает ключицу.

Движения резче и резче, язвы переходят на кости, и когда мозолистые руки с силой давят на кадык Занка кончает с хрипом, застрявшим под пальцами на шее; на секунду из головы вышибает абсолютно всё, и он сейчас был бы не против перестать дышать, чтобы этот чудесный момент остался последним. Но Джаббер, к сожалению, не убил бы его сейчас. Ведь сам еще не прожил в наслаждении достаточно — бездыханных тела в любом случае найдут два. Осмотрят, соберут анализ крови, выявят отравления токсинами и черкнут пометку "смерть наступила одновременно". И, возможно, добавят, что сердце у Джаббера перестало биться когда-то давно, а у Занки сейчас, в послеоргазменном тумане, в их общей комнате.

Под теми же пальцами на шее застряли рыдания от постепенно накрывающей ясности. Занка все еще устал. Он хочет обратно: в беспамятство, в тёплую воду ванны с мочалкой в руке, во время, когда он не был знаком с Джаббером.

Когда то, на что он тратит оставшиеся силы не было поиском в красном стекле нежности.

Занка понимает, что никогда не сможет найти её там.

Он берёт чужую руку и целует рубцы.