Свет пробивался сквозь щели в бархатных шторах не лучами, а тупыми, пыльными клинками, режущими глаз. Первым вернулось зрение. Потом – боль. Она была многослойной, пульсировала гулом в висках и ноющих мышцах, в чувствительных синяках, там, где были губы и пальцы. Занка лежал на спине и смотрел в потолок, где еще ночью плясали гигантские тени, а теперь там был лишь серый лепной орнамент, покрытый паутиной и трещинами.

Утро после апокалипсиса выглядело удивительно банально. Не было дыма и руин, только тело, напоминающее собой поле боя. И тишина, где оно лежит и пытается собрать по кускам вчерашнего себя, но некоторые детали, кажется, были потеряны навсегда.

Парень острожно повернул голову. Джаббер спал на боку, спиной к нему, прижавшись к спинке дивана. Его дреды растрепались, несколько темных прядей упали на смуглое плечо, испещренное десятком красных царапин. Он дышал ровно, но слишком тихо, будто старался не дышать вовсе.

Занка медленно, со сдавленным стоном поднялся, и каждый мускул кричал в унисон. Комната предстала во всей своей неприглядной дневной наготе, и кажется, парень начинал понимать, почему Джаббер так ненавидит солнечный свет.

Химическая магия исчезла, оставив после себя догоревшие свечи, пятна воска, пестрые граффити, напоминающие теперь собой приступ навязчивого состояния, и спертый воздух, пахнущий сексом, воском и печалью. Парень нашел свою одежду, безуспешно пытаясь привести ее в хотя бы отдаленно приличный вид.

Ему нужно было уйти.

Эта мысль пришла как глухой и животный инстинкт к бегству. Не от Джаббера и даже не от комнаты, а от этой версии себя, обнаженной и вывернутой наизнанку. Он сделал шаг к двери, но предательски скрипнула половица.

– Уходишь?

Голос за спиной был тихий и хриплый ото сна, но, на удивление, абсолютно ровный и трезвый. В нем не было ни укора, ни просьбы, лишь сухая констатация. Занка обернулся, но Джаббер не удосужился повернуться к нему, лежа все также к нему спиной.

– Да, – с трудом выдавил парень, – мне нужно...

– Знаешь дорогу до метро?

– Да. Найду.

Наступила тяжелая пауза, вобравшая в себе стыд, неловкость и груз всего сказанного и сделанного, что теперь давил тоннами.

– В прихожей есть аптечка, возьми новый пластырь.

Занка машинально посмотрел на ладонь. По-детски глупый пластырь с котенокм действительно отклеился и теперь висел, обнажая засохшую ржавую царапину.

Что-то внутри надтреснуло. Это не было заботой, всего лишь последний, почти автоматический жест контроля, чтобы закрыть гештальт. Ниджик кивнул, запоздало осознав, что этого не увидят, и вышел из комнаты в маленькую захламленную прихожую. На тумбе среди ключей, чеков и пустых пачек от сигарет он нашел упаковку пластырей, механически переклеив старый свежим. Простое и бытовое действие, и от этого все происходящее казалось еще более сюрреалистичным.

Он стоял, уже держаясь за ручку двери, и смотрел на щель в дверной коробке. За ней был другой мир, тот, где остался Занка с разбитым сердцем, а не одна из теней, которую разобрали на молекулы и собрали заново. Самое сложное было не уйти, а решить, какую часть себя оставить здесь, в этой небольшой квартире, населенной тенями, а какую забрать с собой.

– Занка, – прозвучал приглушенный голос в глубине пространства, заставивший сердце подскочить к горлу.

– Да? – собрав остатки самообладания, спросил парень, боясь хоть на йоту выдать проступившую надежду.

– Твой Энжин... Он идиот.

На губах Занки впервые за это утро дрогнуло что-то похожее на улыбку.

– Я знаю.

И он вышел, притворив за собой дверь, пока замок не щелкнул финальным аккордом.

Спускаясь по лестнице, казавшейся бесконечной, Занка на ходу достал телефон, разрывающийся от сотни сообщений друзей. Только запоздало он вспомнил, что, кажется, что-то писал, когда был пьян, но эта проблема быстро отошла на второй план. Он открыл список контактов, пролистав его до самого конца, и нашел один под знакомым именем «Энжин». Палец на мгновение дрогнул, прежде чем без сожаления стереть, поставив окончательную точку своего безразличия.

Где-то в кармане лежал проржавевший ключ от чужого темного замка, и, пока он был у него в руках, будущее оставалось открытой, пугающей, но парадоксально живой книгой, на странице которой он остановился посреди предложения.