Подъезд пах старым деревом, пылью и слабым запахом ладана. Лифт глухо дребезжал, поднимаясь на последний этаж. Они стояли плечом к плечу, и Занка чувствовал, как всё его тело вибрирует в унисон с гудением этой металлической клетки. Джаббер, подсвеченный тусклым светом лампочки, смотрел прямо перед собой, отрешенно и сосредоточенно одновременно, будто шел на эшафот. Дверь открылась в полную темноту и он шагнул первым, щёлкнув выключателем.

Потребовались пара мгновений, чтобы глаза привыкли к темноте и смогли рассмотреть представшее перед ними пространство. Занка беззвучно охнул, стоило оказаться внутри квартиры, что была словно материализовавшаяся проекция внутреннего мира Джаббера. Почти пустая огромная комната с высокими потолками и почерневшим от времени полом, окна, занавешенные тяжелыми, плотными шторами, убивающими любой намек на уличный свет. И стены сплошь исписанные граффити. Спирали, причудливые формы, искаженные лица и сотни нечитаемых фраз на неизвестных языках смотрели на парня сверху вниз посланиями божеств из другого мира. Пахло свежей краской, пылью, уже знакомой химией и воском.

Пока Занка пораженно осматривал исписанные стены, ставшие полотнами безумного творца, хозяин этого места зажигал стоящие повсюду свечи. Комната начала оживать в танцующих оранжевых отсветах, рисунки зашевелились на стенах.

Безмолвная армия стражей тьмы.

– Bienvenue dans le château de ma folie, – тихо сказал Джаббер, сбрасывая пиджак и оставляя того на полу темно-фиолетовым пятном. – Добро пожаловать в замок моего безумия. Я ненавижу электрический свет, он слишком стерилен. А пламя прощает и скрывает.

С гипнотической медлительностью, он поджигал одну свечу за другой, наполняя пространство десятками пьянящих ароматов. Он стоял спиной к Занке, и тот позволил себе фривольность вдоволь рассмотреть играющие мышцы лопаток, скользящие под кожей при каждом движении. В мягком оранжевом свете, полуобнаженный, в только спущенных на бедрах брюках, Джаббер казался еще более нереальным, чем прежде. Закончив, он распутил высокий хвост, и дреды с перезвоном колечек рассыпались по его спине, отбрасывая на стену длинные пляшущие тени.

Он проплыл прямо к парню, и расстояние между ними снова сократилось до минимума.

– Ты все еще здесь, – констатировал он, слегка наклонив голову, – на твоем месте я бы сбежал еще на пороге. Не сожалеешь?

– Нет, – ответил Занка слишком быстро, но это была правда. Страх был, да, как и предчувствие точки невозврата. Но сожаления? Его не было. Была только натянутая струна ожидания где-то внизу живота. – А ты?

– Нисколько, – он притянул бледную руку к своим губам, касаясь костяшек едва ощутимым поцелуем. – Сожаления – это яд, который пьешь в надежде, что отравятся другие.

Внутри Занки все трепетало от невероятной, почти болезненной остроты чувств. Он видел каждую пору на загорелой коже, каждый шрам, каждый след усталости под глазами. И все это было очаровывающей с первого взгляда, но, по-истине, жестокой правдой.

– Я уже говорил, но ты не такой, как все. Ты первый, кто увидел во мне дыру и не попытался заткнуть ее оптимистичной чушью. Кто просто посмотрел в нее вместе со мной.

Джаббер коснулся ладонью его виска, проводя пальцем по линии щеки к уголку губ. Его прикосновения было невероятно нежными, влекущими, контрастируя с грубой эстетикой всего вокруг. Ниджик склонил голову, прижимаясь щекой к его руке, задыхаясь от его запаха.

Их третий за вечер поцелуй звучал как обладание. Медленно, без спешки, в сердцевине их личной вселенной, стирая границы восприятия, он транслировал глубину боли, рвущейся наружу с каждым новым движением губ. Занка впустил чужой язык внутрь, позволив исследовать, а зубам слегка прикусить нижнюю губу. Он отвечал тем же, плавясь от сочетания ласки с силой. Его руки скользнули по голой спине Джаббера, ощущая под пальцами выпуклость позвонков, напряжение мышц, неровность шрамов, которых здесь было еще больше.

Джаббер издал вздох граничащий с хрипом, в котором смешались облегчение, голод и отчаяние. Он оторвался от чужих губ, чтобы прижать свои к шее Занки, ниже уха, прямо над сонной артерией, стремясь выгрызть ее из-под кожи. Укус пустил волну электричества по коже, и парню стоило огромных усилий не застонать в голос от боли, посыпавшейся искрами из глаз. Щеки заалели от стыда, когда он понял, что хочет еще.

С Джаббером ему было всего мало.

– Я хочу слышать тебя, – прошептал тот горячим дыханием прямо в кожу. – Хочу видеть, как тени играют на твоем теле. Хочу узнать каждый сантиметр тебя также досконально, как знаю рисунки на своих стенах. Это пугает тебя?

– Да, – честно выдохнул Занка, пальцами впиваясь в дреды и притягивая лицо парня обратно к своему. – Но пугай еще.

Это было все, что нужно было услышать Джабберу.

Его руки нашли пояс джинсов Занки, расстегнув их одним точным движением. Все происходило как в странном замедленном ритуале. Каждое прикосновение было осмысленным, каждый сброшенный предмет одежды – шагом к взаимному обнажению. Вещество растягивало время, делая каждый момент вечностью. Занка чувствовал текстуру старого паркета под босыми ступнями, прохладу воздуха на коже, но больше – тепло рук Джаббера, исследующих его рёбра, живот, линию бедер.

Они двигались к дивану, спотыкаясь и не разрывая контакта, падая на него грудой костей и прерывистого дыхания. Свечи вокруг мерцали, отбрасывая на их сплетённые тела гигантские, сливающиеся тени на потолке. Джаббер оказался сверху, не давя, а лишь нависая, опираясь на локти по бокам от головы Занки, которому казалось, что парень над ним был одновременно и реальным, и мифологическим существом, снизошедшим до смертного. Богом тьмы и распада, способным убить одним усилием воли.

Горячее и прерывистое дыхание спуталось в крошечном пространстве между их лицами. Свет пробивался снизу, подчеркивая скулы парня, делая глазницы еще глубже. Время перестало быть линейным, то сжимаясь, то расползаясь вдоль ребер. Звуки сердец, бьющихся теперь в единой ритме, напоминающим макабр, раздавались где угодно: в ушах, висках, точках соприкосновения тел, – но только не в груди.

– Regarde-moi, – прошептал Джаббер, и его речь звучала родным языком этого полумрака, – я хочу видеть, как ты падаешь.

Безумная, всепоглощающая чернота зрачков, в которой плавали золотые искры свечей, затягивала в свой мрак, лишая воли, и в этой бездне Занка видел отражение своей тьмы. Искаженной и прекрасной. Джаббер медленно опускался, ведя губами маршрут вдоль его тела, медленно и неумолимы, как движение ледника по глади океана. Виски, скулы, линия челюсти, шея, где бился дикой птицей пульс. Его руки скользили по бокам, согревая поддрагивающее тело, касались каждого сантиметра его оголенной кожи, будто картограф.

Он отстранился, чтобы оценить со стороны свою работу. В его взгляде была адская смесь похоти с восхищением безумца, когда он провел кончиками пальцев от ключицы вниз, к соску, и кожа парня под ним вспыхнула мурашками.

– Бледный, как луна, – зачарованно пробормотал он. – И также холоден.

Но холод тут же растаял под его ртом. Он взял сосок в губы, сначала просто обняв теплотой, а после коснувшись лёгким, исследующим укусом. Занка выгнулся, впиваясь пальцами в его плечи. Боль была острой, чистой, идеально смешивающейся с наслаждением, стирая грань. Неловкость отступала, сжираемая пламенем обостренного восприятия. Ниджик видел всё: и свою собственную уязвимость, выставленную напоказ, и ответную наготу Джаббера, такую же полную и беззащитную.

Прикосновение языка к чувствительной плоти было настолько же ясным, насколько иррациональным. Мир для Занки сузился до этой одной точки контакта, где не было больше Энжина, не было клуба, не было стыда. Была только электрическая дуга, прошивающая его от основания позвоночника до затылка. Он зажмурился, издав звук, средний между стоном и рыданием.

– Non, – властно произнёс Джаббер, отрываясь. – Открой глаза. Смотри на меня.

И Занка повиновался.

Он утонул в этом чёрном, требовательном взгляде, когда язык Джаббера, уверенный, знающий, неумолимый, снова пришел в движение, доводя до исступления своей мягкостью. Это была пытка и награда одновременно. Парень не мог, да и не смел, отвести взгляд, даже когда слезы выступили на глазах от переизбытка ощущений.

Джаббер наблюдал за каждой реакцией на смущенном лице, и сам дышал через раз, стоило слуха коснуться новому несдержанному стону удовольствия. Его собственное возбуждение усиливалось с каждым движением языка вокруг горячей головки, прижимаясь к животу нестерпимым напряжением.

Смоченные слюной, пальцы коснулись нежного отверствия, беспрепятственно проникая внутрь. Занка был настолько поглощен ощущениями, что даже не заметил, когда к одному присоединился второй, мягко, но напористо раздвигая податливые стеночки. Он сдавленно промычал, закатывая глаза и царапая смуглую кожу ногтями, когда пальцы коснулись маленького чувствительного комочка нервов. До дрожи хотелось большего.

– Я хочу быть внутри, – выдохнул Джаббер в самое сердце, и впервые в его голосе прозвучала неуверенность, – где нет масок и химии. Позволишь?

Занку хватило только на судорожный кивок. Поцеловав на прощание внутреннюю сторону бедра, Джаббер вынул пальцы, оставляя требующую к себе внимания пустоту, и потянулся к полке в изоловье дивана, выуживая маленький флакон и маленькую квадратную упаковку. Его движения были по-прежнему точными, ни на мгновение не сомневающимися, но гораздо более суетливыми, чем прежде. Его сводила с ума мысль промедлить хоть на секунду. Каждое прикосновение, каждый влажный звук смазки, каждый его вдох говорили за него больше слов.

И когда он наконец вошел, наступил настоящий катарсис. Взрыв макровселенной, не меньше. Это было возвращение к той самой общей пустоте, что они оба несли в своем одиноком скитании, только теперь она заполнялась не веществом, а другой, более всеобъемлющей пустотой, и в этом парадоксальном соединении рождалась полнота. Боль была острой и растягивающей, но она тут же растворялась в чудовищной, всепоглощающей близости.

Джаббер замер, вонзившись в Занку взглядом, и его зрачки, и без того темные, заполнили собой последние миллиметры радужки.

– Mon Dieu, – прохрипел он, и голос его сорвался, – как же потрясающе.

Он начал двигаться так медленно, что каждый микроскопический сдвиг был отдельной ступенью. Занка до красных полумесяцев от ногтей сжал его плечи, обхватывая ногами спину, притягивая настолько близко, чтобы слиться кожей в единый организм. Их совместный стон прокатился по комнате, нарушая тишину.

Ритм ускорялся, рождаясь не из пошлой страсти, а из отчаянной попытки двух людей пробиться друг к другу сквозь слои боли, химии и одиночества. Каждый толчок был словом в немой исповеди, каждый вздох – пунктуацией.

Джаббер целовал его, и поцелуи были мокрыми, неистовыми, лишёнными всякого изящества. Он говорил на его коже смесью языков, и Занка отвечал ему, цепляясь, царапая ему спину, впиваясь зубами в мочку уха, в плечо, в любую часть, до которой мог дотянуться. Он плакал, и слёзы текли по вискам, смешиваясь с потом. Слёзы от того, что его наконец-то по-настоящему видят и принимают таким, каков он есть.

Сломанным, потерянным и отчаявшимся.

Предел наступил для них почти одновременно, став не просто взрывом, а обрушением прошлого «я». Немая молния, прожигающая всё изнутри. Занка крикнул, и его крик был поглощён ртом Джаббера. Сам он издал тихий, сдавленный звук, больше похожий на смешок сумасшедшего, и обмяк всем телом, спрятав лицо в пространстве между шеей и плечом парня.

Тишина, наступившая потом, была самой громкой вещью, которую Занка когда-либо слышал. В ней пульсировала кровь в ушах, трещали свечи, и отдавалось эхо их совместного падения. Они лежали, сплетённые, липкие, совершенно опустошённые. Химия в крови отступала, оставляя после себя странную, болезненную ясность и физическую ломоту.

Джаббер пошевелился первым. Он не стал отстраняться, лишь повернул голову, его губы коснулись ключицы Занки.

– Ты в порядке? – прошептал он.

Занка, не имея сил говорить, просто кивнул, прижимая его голову к своей груди. Сердце Джаббера билось о его рёбра быстро и беспорядочно.

Они не говорили больше, да и не было слов, способных что-либо описать. Просто лежали в море воска и теней, двумя потерпевшими кораблекрушение, но нашедшими на дне друг друга. И пока свечи догорали, отбрасывая последние, длинные тени, они держались друг за друга, как единственные выжившие в катастрофе.