Есть множество легальных способов стать невидимкой. Можно замереть. Можно закрыть глаза. А можно прийти на вечеринку, где все знают друг друга исключительно по фотографиям в соцсетях, где личность скрыта за маской глупого никнейма, а от искренности остается лишь осадок на дне бокала. И этой вселенской тусовке ты всего лишь фон.

Статичный пиксель, которому остается только надеяться, что его заметят.

Пространство содрогалось в лихорадке. Словно кокон, из которого с силой старалось вырваться нечто уродливое и влекущее одновременно, оно дрожало от низкочастотных вибраций. Музыка разрывала барабанные перепонки физическим давлением, басом, что вдавливал кости в пол и громыхал где-то в глубине грудной клетки. Свет – синий, красный, ядовито-желтый – резал глаза кислотным маревом, вырывая из темноты обрывки лиц, смех, блеск стекла и лоск дорогих нарядов. Каждые выходные настоящее безумие охватывало самый злачный из существующих районов города, погружая в хаос ночную жизнь.

Занка стоял на противоположной стороне дороги от небезызвестного бара, словно боясь переступить порог между раем и адом. Из массивных дверей с шумом то выходили, то заходили новые люди разной степени сознательности, циркулируя кровью по венам этого места. В глазах щипало от терпкого запаха курева вкупе с дешевым парфюмом, виски прожигало от непрекращающейся какофонии звуков, да и атмосфера, в целом, крайне не располагала своей доброжелательностью.

Он озирался на прохожих, чувствуя себя полным идиотом.

Просить помощь Августа и Рию в выборе образа было огромной ошибкой, потому что теперь, привыкший к спокойным оттенкам ткани и расслабленной многослойности, Занка ощущал себя каким-то цирковым клоуном, сбежавшим с Бродвея. Сквозь вырез дорогой шелковой рубашки глубокого синего цвета с благородной азиатской вышивкой он кожей ощущал холодный ночной воздух, узкие брюки сдавливали и без того худощавые ноги, а эти остроносые туфли на широком каблуке и синяя подводка вокруг глаз...

Нелепые доспехи порнографичного рыцаря, который пришёл не на тот турнир.

Он даже не собирался идти на эту вечеринку, погружаться в обитель разврата не входило в его планы, но, стоило только краем уха услышать одно единственное имя, как он не раздумывая бросил все дела. Ведь если это означало заполучить право даже на малейший шанс увидеть его, то грех было им не воспользоваться.

Всю дорогу парня разъедала импульсивная идея встретить Энжина, который, заметив его в толпе, обязательно отметит его необычный стиль и неповторимую харизму. Он готовился. Как влюбленная восьмиклассница, он готовился встретиться с человеком, чей образ, стоило ему только замаячить на горизонте, стирал все рациональное в Занке, лишая почвы под ногами и заставляя витать в облаках. Ниджик осознавал свою нездоровую обсессию в полной мере, к гадалке не ходи, и так очевидно, что он помешался.

Но сделать с этим ничего не мог.

Никакие уговоры и взывания к разуму не работали, если дело касалось этого нахального, немного грубого, отчасти излишне прямолинейного, но катастрофически эмпатичного и привлекательного парня. Занка купился на его доброе сердце, как ребенок. Энжин был первым, кто смог по достоинству оценить его способности, первым, кто вместо бесконечных укоров и нравоучений смог по-человечески поддержать, когда это было так необходимо, первым и единственным, кому Ниджик не побоялся бы открыться со своей настоящей стороны.

Глупо, не правда ли? К сожалению, это понимали все, кроме самого Занки, твердо уверенного в том, что ему под силу переступить порог рабочих отношений, перейдя к чему-то большему. Ему было бы достаточно даже разрешения просто находиться рядом, будто брелок на ключах, пользы от которого нет, но глаз радует. Или иногда выбираться куда-то после работы. Что угодно, только не снисходительная вежливость и дежурная улыбка, присущая тем, кто не выходит за рамки коллег.

Последний раз Занка вдохнул свежий ночной воздух, прежде чем обоняние обожгло густым дурманом из запахов парфюма, алкоголя и пота. Он шагнул внутрь, и толпа поглотила его, как брошенный в бездну камень.

Перед глазами мелькали опьяненные своим персональным безумием лица, Занка не знал здесь никого, кроме одного человека, которого намеревался найти во что бы то ни стало. Он старался обходить стороной излишне буйный центр, продвигаясь вдоль стен и не встречаясь ни с кем взглядом. Краем слуха до него долетали обрывки чужих фраз, брошенных определённо ему, и Ниджик молился всем существующим богам, чтобы его игнорирование списали на шум и глухоту и просто оставили в покое. Нарываться на конфликты он явно не желал, хоть внутри и закипал до температуры вулканической лавы после каждого вульгарного комментария. Занка терпел это, терпел случайные (и не совсем) прикосновения незнакомцев, и мысленно умолял цепи самоконтроля не оборваться в самый неподходящий момент. А это дорогого стоило.

Глаза, постепенно привыкнув к полумраку, лихорадочно сканировали пространство. Найти знакомую макушку в этом зудящем муравейнике казалось чем-то невозможным, все равно что иголку в стоге сена. Но ошибки быть не должно, совсем недавно друг выложил публикацию с отметкой именной этого места, а значит оставалось только, как ослепленный светом крот, рыскать в полутьме. И в тот момент, когда надежда была практически потеряна, парень наконец отыскал свою цель.

Энжин.

Энжин стоял спиной, отгородившись стеной от происходящего позади него хаоса, о чем-то активно переговариваясь с высоким широкоплечим барменом с глубоким шрамом на левом глазу. Золотистые взъерошенные волосы отбрасывали блики в такт мерцания софитов и гирлянд, за ухом извечно пряталась сигарета с запахом ракетного топлива, а его смех, громкий, заразительный, с присущей хрипотцой, разрезал грохочущий бас, долетая до самых отдаленных уголков клуба. Он сиял. Он был живее, чем когда-либо его помнил Ниджик. Настоящий и искренний, без рамок субординации, без бравады серьезного взрослого. Обычный человек. Обычный Энжин.

Занка замер, как завороженный, ловя малейшее изменение мимики на привлекательном лице и блеск в янтарных глазах, отчаянно не замечающих его. Он никак не мог перестать восхищаться им, как бы ни старался. Вдоль ребер мгновенно расползалось тепло, стоило только задержать взгляд на парне чуть дольше, чем предполагают чертовы рабочие отношения.

На секунду в его груди вспыхнул маленький, едва тлеющий огонек надежды. Он уже хотел было окликнуть друга, но тут же прикусил язык, стоило материализовавшейся словно из воздуха девушке с кукольной улыбкой повиснуть на татуированной шее. Она что-то непрестанно шептала парню на ухо, всем телом прижимаясь ближе. И это не выглядело, как пустой флирт. Это была картина полного взаимного поглощения, когда мир сужается до размеров барной стойки и одного шота на двоих. Энжин снова рассмеялся, приобнимая незнакомку за талию, и в этот раз от звука чужого смеха внутренности Занки оледенели до критических значений.

Титаник ожиданий на полной скорости врезался в айсберг разочарования.

Уголек погас так же быстро, как и разгорелся, залитый ледяной водой.

Больно не было. Было никак.

Пустота, внезапная и всепоглощающая, сковала горло колючей проволокой, лишая воздуха. Занка стоял, словно его пригвоздили к этому месту, и наблюдал, как рушится хрупкий карточный домик его надежд, который он месяцами выстраивал в своем воображении. Потребовалась доля секунды, чтобы пелена розовых очков треснула, осколками впиваясь в глаза. Он и прежде видел разных девушек рядом с Энжином, о его любовных похождениях сплетничали все коллеги. Но парень закрывал на это глаза, уверенный, что они лишь знакомые, считая, что окружающим скучно, и потому они тратят силы на какие угодно домыслы, лишь бы разнообразить серость будней. Ему говорили, что Энжин бабник. Его предупреждали, что Энжин не способен любить. Но Занка до последнего надеялся, что за хорошим отношением и доброжелательностью стоит нечто большее, чем вежливость.

Порой действительно лучше один раз увидеть, чем сотню раз услышать.

Это как смотреть на пламя, охватывающее твой дом, место, которое ты считал никогда не разрушится. Ты знаешь каждую трещину на его стенах, каждый сбитый угол, ты помнишь до деталей оттенки света, когда тот падал на пол в определенное время дня. А теперь от него осталось ничего, кроме пепла и гари в легких. И ты не можешь закричать, только стоишь и смотришь, как догорают последние фрагменты памяти и чувство безопасности. И внутри такая тишина, что слышно, как тлеют последние угольки.

Занка стыдливо отвернулся. Воздуха стало резко недостаточно. Оставаться более не имело смысла. Он пробирался обратно сквозь толпу не осознавая происходящего, отталкиваясь от чужих плеч и лавируя в этом сладком химическом мареве. Он не бежал, его выталкивало невидимым, но отвратительно осязаемым шоком увиденного. Легкие жгло от горечи, кипящей ядовитым коктейлем, смешиваясь с кровью и стекая по венам. Грудь больно сдавило в тисках, затрудняя каждый судорожный вдох. Духота бара мгновенно стала невыносимой.

Ноги сами пронесли его через лабиринт тёмных коридоров, мимо целующихся в нишах тел, мимо охранника, смотрящего сквозь него, прямо к тяжелой двери, за которой была тишина. Холодный воздух улицы обжег ледяными поцелуями разгоряченные щеки, на языке выступил вкус железа. Только сейчас Занка осознал, что до крови прокусил изнутри щеки, чтобы не дать волю эмоциям.

Он вновь проиграл.

Но почему? Почему?!

Хотелось кричать от непонимания, но был ли в том смысл, если единственным, кто ничего не понимал, был сам Занка? Итог был предрешен, на самокопания не было сил. В целом, копаться было не в чем, скрипя сердцем, но честно признавался себе парень. Он просто в очередной раз оказался недостаточно хорош. И проблема была не в ветреной натуре Энжина, не в субординации, не в смазливом личике той девушки, и даже не в детской наивности Занки, поверившего, что его наконец заметят. Все дело было в его слабости. А жалкие слабаки недостойны любви, ведь они не сделали ничего, чтобы ее заслужить.

Воображать себя исключительным, тем, кто сможет заполнить пустоту меж пазлов в душе другого человека, не являясь при этом ничем особенным, а лишь серой проекцией пародии на жизнеспособность, было в высшей мере эгоистично. В Занке никогда не было любви к себе, все его существо всегда было направлено на доказательство своей ценности, проявлявшейся через одобрение другими. Он знал, что сам по себе ничего не стоит, и эта ситуация более чем наглядно показала, где его место. Простая и привычная истина. Только от очередного подтверждения нее было также больно, как и в первый раз.

От распирающих черепную коробку мыслей на душе стало еще более гадко. Хотелось напиться. Настолько, чтобы цветные жидкости в стеклянных емкостях приняли форму химического растворителя, способным стереть причиняющее боль.

Стереть образ Энжина.

Стереть унижение.

Стереть саму эту ночь.

Ноги сами несли Занку прочь от проклятого бара, сквозь безлунную ночь, где звезды заменяют огни многоэтажек, а тишина наступает только с рассветом, совсем ненадолго, чтобы вновь уступить шуму большого города. Музыка из соседних заведений теперь была далеким подземным гулом лишь действующим на нервы. Парень шагал не поднимая взгляд, сменяя метр за метром, подгоняемый жгучим стыдом и пустотой, которая требовала заполнения любой ценой.

Вспышка боли на мгновение ослепила, посыпавшись искрами из глаз. Занка выругался под нос, потирая пострадавший лоб и переводя глаза на напавшего. Но фонарный столб смотрел на парня с безмолвным осуждением. Прошло несколько секунд неловкого осознания, прежде чем удивление сменилось раздражением, и Ниджик со всей силы пнул стальную опору, тут же пожалев о содеянном, когда кости завибрировали от боли. Свет недовольно моргнул, возвращаясь в привычное состояние, пока нарушитель порядка шипел от боли, схватившись за ногу. Злость также быстро отступила, как и нахлынула, оставив вместо себя самоуничижительное веселье.

«До чего же ты докатился, Занка? Истеришь совсем как ребенок, самому не стыдно?» – мысленно ругал себя Ниджик, заливаясь смехом. Фонарь снова вопросительно моргнул, напоминая, что парень здесь не один и придаваться безумию на улице, где полно не самых лицеприятных зевак, идея так себе. Но так долго копившиеся чувства рвались через край, найдя выражение в столь неправильной форме, прошитой насквозь горечью. Занку не волновало, увидит ли кто его истерику, посчитают ли его сумасшедшим и не вызовут ли полицию. Было плевать. Единственный, чье мнение всегда волновало парня, предал его, а по сравнению с ним все остальные не более чем пыль из-под ногтя.