Тилл пах пылью сцены, дешёвым антисептиком и болью. Этот запах Иван узнал бы из миллиона других. Он был его кислородом, его ядом, его единственной молитвой в этом аду из хрома и притворных улыбок.

Он стоял в дверях медпункта, наблюдая, как Тилл, скрипя зубами, зашивает рану на собственном предплечье. Игла входила в плоть с мокрым, чавкающим звуком. Иван чувствовал этот звук на своих нервных окончаниях — острее, чем если бы он зашивал себя сам.

— Неуклюже, — произнёс Иван, и его голос прозвучал как скрежет металла по стеклу. — Можно было избежать этого раунда, если бы ты слушался.

Тилл даже не взглянул на него.

— Иди к своим хозяевам, Ваня. Получи заслуженную похвалу за послушание.

Иван сделал шаг вперёд. Его отражение в стерильной блестящей поверхности шкафа было идеальным — ни единой морщинки на мундире, ни единой выбившейся пряди. Кукла. Он ненавидел это отражение почти так же сильно, как любил того, кто отказывался в него смотреться.

— Они предлагали мне новую партию резидентов после последнего «инцидента», — мягко сказал Иван, подходя ближе. — Более сговорчивых. Я отказался.

Тилл замолк. Его руки, державшие иглу, задрожали. Он понял. Отказ Ивана стоил кому-то жизни. Кому-то, кто мог бы занять его место на сцене, а значит, и в мыслях Ивана. Это была не помощь. Это была демонстрация власти. Твоя жизнь в моих руках. Цени это.

— Зачем? — выдохнул Тилл, и в его голосе была не благодарность, а тошнотворное понимание.

Иван, наконец, приблизился достаточно, чтобы коснуться. Он протянул руку, но не к ране, а к виску Тилла, чтобы убрать слипшиеся от пота волосы. Тилл резко дёрнулся, но Иван был быстрее. Его пальцы, холодные и идеально вымытые, на мгновение коснулись кожи.

— Потому что твоя боль — единственное, что кажется мне настоящим. Всё остальное — симуляция.

Он наклонился ближе, его губы оказались в сантиметре от уха Тилла, и его шёпот был слаще яда.

— Я собираю твои страдания, как редкие марки, Тилл. Каждую царапину, каждый сломанный палец, каждый хриплый крик. В моей коллекции они прекраснее любых наград, которые мне вручают. Ты мой личный шедевр разрушения. И я не позволю никому испортить его.

Глаза Тилла наполнились не ненавистью. Хуже. Глубоким, всепоглощающим ужасом. Ужасом от осознания, что он — не просто друг или враг. Он — объект болезненного коллекционирования для самого безупречного солдата в этом цирке уродов.

Иван выпрямился, и на его лице вновь расцвела та самая, выученная до автоматизма улыбка. Безупречная. Мёртвая.

— Выздоравливай. Твой эдельвейс ещё не сорван. Я просто подрезаю ему листья, чтобы он рос в нужном мне направлении.

Он развернулся и вышел, оставив Тилла в леденящем одиночестве, в тысячу раз более страшном, чем любая сцена Alien Stage.