Боль и пустота, мороз по коже и слезы, что не могли больше пролиться. Кровавая клякса, что упала на картину его жизни, перекрывая очередной кусочек некогда невинного пейзажа. Фотостудия, такая маленькая и родная, больше не могла называться домом. Не без него.

Кто в этом бренном мире смог бы заменить ему дом и семью? Существовало ли здесь жалкое подобие справедливости?

Это было невыносимое чувство: он, сидя на леденящем полу и смотря в одну точку, мечтал о том, чтобы кто-нибудь подошёл к нему и прервал его мысли, сказал, крикнул:

– Тебе все это приснилось! Эй, просыпайся!

Знакомый голос раздался в уголке его умирающего, скорбящего сознания:

– Хэй, Гуан-Гуан, вставай! Впереди нас ждет еще одна миссия!

– Хм? Ох, я уснул? – ответил ему голос, спокойный, но полный нежности. Той, что стала чуждой ему, той, что разбилась о несправедливую реальность.

В следующее мгновение перед глазами возникла картина, как трое человек сидели в солнечной комнате, обращая внимание только на телефоны в руках. Двое из них смеялись, ругались и перекидывались взаимными, несерьезными оскорблениями. Третий сидел молча, наблюдая за ними. На его губах появилась застенчивая, но искренняя улыбка.

Здесь было все, что ему когда-либо было нужно. Дом, наполненный смехом, дом, в котором он мог почувствовать себя принадлежащим полноценной семье.

Все были счастливы.

Почему же он не заслуживал прожить свою жизнь вот так, в кругу близких людей?

Почему один из них обязательно должен умереть?

Холод проникал прямо в кости, оставаясь глубоко внутри. Голова гудела от мыслей, стены и потолок перед глазами заходили ходуном. Эта боль не шла ни в какое сравнение с тем, что испытал Чэн Сяоши в свои последние минуты жизни. Взгляд был полон грусти до тех пор, пока окончательно не потускнел.

Он оказался в лучшем месте. Чэн Сяоши – словно ангел, окутавший его своими крыльями от сурового холода снаружи.

Лу Гуан знал, что нужно сделать: он делал это много раз, что можно было сказать: это стало его привычкой.

После каждой неудачной попытки от его сердца отрывалась одна часть, оставляя пустоту. Не успев наполниться, она расширялась. Все больше и больше, пока не настал тот день.

Чем отличался тот день? Лу Гуан не знал. Он выработанными месяцами движениями, не ощущая собственных ног, поднялся и побрел в их – или, скорее, его – спальню. Туда, где хранились снимки, все, что его интересовало в опустевшем, сером доме.

Он испробовал всё, что попадалось под руку: брал их совместные селфи, находил редкие фотографии природы, открывал их переписку. Все, что он сделал сам, все, что помогло бы ему занять свое же место в прошлом.

Ничего не работало.

Он перерыл все альбомы, а его действия стали более хаотичны. Снимки сменяли друг друга так быстро, что он едва успевал хлопать в ладони. Ему стало неважно, кто их сделал, он хотел, чтобы это просто сработало.

Все, что проходило через его дрожащие руки, вскоре оказывалось на полу. Он разрывал все свои неудачные попытки, забывая о том, как важны они были для него в те времена, когда они оба были живы.

Какой от них толк, если их нельзя было использовать?

Он забыл о том, какой смысл несли в себе их запечатленные совместные воспоминания. Забыл о том, что чувствовал, когда в редкий вечер садился на диван рядом со своим партнером, чтобы пролистать фотографии и обсудить забавные истории, спрятанные за ними. Он на секунду окинул взглядом пол, на котором не осталось свободного места. Оторванные куски валялись, словно части его израненной души.

“Почему это не работает? Почему я возвращаюсь в настоящее сразу же после того, как попадаю в чужое тело?”

Вопросов становилось больше, а фотографий – меньше. Его лицо, как и все тело, покрылось испариной, к горлу подступила паника, затрудняя дыхание.

Он всего на пару секунд оказывался в прошлом, видел знакомые лица, после чего – перед глазами представала та же пыльная, мрачная комната, стол, освещенный тусклым светом лампы, и стопка разбросанных во все стороны фотографий.

“Что я делаю не так?!”

Он дошел до конца. Ни одно путешествие не увенчалось успехом. Ни один дайв не продлился дольше секунды. Его выбрасывало обратно, словно сама суть времени насмехалась над ним.

Лу Гуан наклонился над столом, хватаясь руками за голову. Было тяжело уловить хотя бы одну здравую мысль. Он стал прокручивать события всех его коротких жизней, – да, он умирал каждый раз вместе с Чэн Сяоши, – в поисках ключа к выходу из ситуации. Его глаза, с темными кругами, стали выглядеть пугающе безумными.

“Мое состояние, как физическое, так и психологическое, влияет на то, могу ли я занимать чужое тело?”

“Значит ли это, что я должен находиться в своем теле?”

Он тут же вспомнил! Чэн Сяоши мог отправляться в прошлое с помощью записей с камер видеонаблюдения, оставаясь в собственном теле. Почему бы ему не повторить?

Садясь на кровать, что болезненно и жалко скрипнула под его весом, Лу Гуан снова достал телефон. Запах, такой незнакомый, ударил в нос, а подушки, что случайно оказались рядом, не вызвали в нем никаких эмоций, кроме отвращения.

Было ли это отвращение к самому себе? Отвращение к миру, что ненавидел его и раз за разом лишал его самого важного? Или же за то, что он не смог ничего сделать?

Не желая развивать мысль, он пролистал все свои переписки, наконец натыкаясь на одну старую запись, что нужна была для какого-то дела, – он, к сожалению, никак не мог вспомнить. Но было ли так важно, откуда она взялась?

Судя по дате, что мерцала сверху экрана, они знали друг друга на протяжении нескольких лет.

Лу Гуан, внутренне надеясь на лучший исход, в последний раз взглянул на запись. В ней виднелись знакомые стены, что заросли растениями. После – в одинокой и холодной комнате, словно сигнал о том, что еще не все потеряно, раздался хлопок, уносящий с собой единственного живого человека в этом доме в другое время.

Подальше от этого бесцветного мира.