Отабек предложил утром выбраться за город. Воздух, сказал, чище. Травка зеленеет, солнышко блестит.

Юра фыркнул, щёлкнул пультом — мимо, куда-то в рекламу йогурта, — и, откинувшись на подлокотник, сказал:

— Ну, поехали. Только не двойкой.

Последний раз, когда он сказал: «Конечно, Бек, давай», — всё закончилось отвалившейся ещё до приезда спиной. Колени потом сутки не разгибались, а шея держалась на морально-волевых. Решили ехать по отдельности. Отабек — на мотоцикле, Юра — на машине.

Четыре полосы автомагистрали встретили их пылью. Воздух зыбкий, вдали дрожало марево. Вокруг — одинаковые деревья и бетон, будто кто-то просто копировал кусок пейзажа и вставлял его снова и снова. Юра искренне не понимал, зачем они выехали в такую рань. Хотел мысленно сказать «рань», но тут же поправил себя: «срань».

За последние два часа он уже привык, что они с Отабеком, как правило, ровнялись, стараясь не теряться. Мотоцикл то появлялся сбоку, то исчезал, выныривая, как акула. Но звук — этот металлический, пронзительный рык — всегда оставался рядом.

Юра нажимает тормоз. Движок вкусно рычит по правую сторону. Мотоцикл замедляется, останавливается вровень. Отабек ставит ботинки на асфальт. Солнце успевает за время их дороги добраться до около зенитного состояния — жар расплавляет воздух, время течёт медленно, как патока.

И тут Юре в голову приходит идиотская шутка — быстрее, чем он успевает оценить её остроумность.

— Познакомимся?

Он опускает стекло, высовывается наполовину и как можно соблазнительнее вскидывает бровь. Думает, что Алтын должен был, как минимум, свалиться с мотоцикла.

— Привет, — добавляет.

И вдруг всё вокруг словно сдвигается, заставляя Юру замереть.

Визор поднимает не Отабек.

Не-Отабек смотрит широко раскрытыми глазами — чересчур круглыми, непривычными. Неазиатскими. Пугающе европейскими.

Юра замирает. На секунду. Или две. В голове пусто. Парень смотрит в ответ.

Пауза затягивается.

— Давай, — произносит тот. Через секунду добавляет: — У тебя же телега есть?

Юра честно принимает эстафету в соревновании, кто раскроет глаза шире, и уходит в отрыв. Думает, что теперь нет. Сразу не отвечает, только хрипло прочищает горло.

— Давай я тебе сам напишу, — выдавливает. — Диктуй ник.

Если неизбежно — бить надо первым, сразу появляется в голове из недавнего видео. Отабек, если увидит эту сцену, решит, наверное, так же. Нет. Сначала прочитает лекцию о разнице между «Ямахой» и «Кавасаки», скажет, что не каждый чёрный мотоцикл — его, а потом, может, и сжалится, если не добьёт терминологией раньше.

Юра сосредоточенно морщится, изображая активную мыслительную деятельность, слушает какой-то набор букв с зашифрованной в нём фамилией. Или именем — Юра так и не понял.

— …только там две «С», как русская.

Юра важно на это кивает, для большей убедительности даже достаёт телефон. Для достижения максимального эффекта — сосредоточенно возит большим пальцем по выключенному экрану. Красный свет светофора, будто проверяя на терпение, предельно медленно переключается на жёлтый. Карие глаза — всё ещё европейского разреза — улыбчиво щурятся. Может, ржёт. Может, просто солнце.

Зелёный. «Две «С», как русская» дёргает рукоятку руля и, махнув на прощание, газует. Юра остаётся наедине с осознанием, что только что флиртовал с неизвестным мужиком — и его даже не остановили.

В голове коротко звучит: «Молодец, Плисецкий». Почему-то строгим голосом Лилии.

Он опускается обратно в кресло, прижимает лоб к рулю, выдыхает сквозь зубы. Ему нужно две минуты, чтобы не смеяться, не материться и не умереть от стыда. Или хотя бы выбрать что-то одно.

Телефон в руке вибрирует. На экране блокировки Отабек спрашивает, где Юра, сообщив, что сам заехал заправиться. Кидает геопозицию — на всякий случай.

Плисецкий резко дёргает поворотник, сначала перестраиваясь, а после съезжая с дороги. Внутри всё ещё греет стыд, зудит под кожей. Как будто дотронулся до чего-то горячего и теперь всё чувствует пальцами.

«Ну и хуй с ним», — раздражённо думает Юра, дёргая плечом, словно пытаясь стряхнуть этот странный жар.

У магазинчика, в котором, как казалось Юре, можно найти всё, блестит на солнце стоящий на подножке «Кавасаки». Не «Ямаха». Хозяин в кожанке находится внутри, возится у стенда с орехами — лениво, с видом человека, у которого хватает дел поважнее.

— Давай никогда больше не будем смеяться, — отзывается в голове унылым.

Отабек, наконец отвлёкшись, непонимающе смотрит на Юру.

— А?

Плисецкий отмахивается, как бы говоря, что просто вспомнил. Отабек смотрит чуть дольше обычного, но, привыкнув к спонтанным пересказам юриной ленты, возвращает всё внимание к фисташкам.

Юра косится на него. Всё тот же шлем в руке. Всё та же чёрная куртка. Удивительно, как он тогда вообще обознался. Или — неудивительно. Просто не смотрел.

— Я универ быстрее выбрал, — бурчит Юра, — чем ты эти орехи.

Отабек не реагирует, просто берёт одну пачку, обещающую нечто жареное и солёное внутри. Вторую молча отдаёт Юре.

Парень за кассой косится сначала на одного, потом на второго. Спрашивает номер колонки, затем лениво кивает в сторону терминала. Отабек прикладывает карту, следом берёт фисташки, протягивает их Юре. Пальцы чуть коснулись запястья — так, будто случайно. Пачка перекочёвывает обратно в Юрины руки. Запястье до сих пор жжёт.

— Сколько нам ещё? — Плисецкий благодарно кивает, ждёт, пока двери магазинчика неохотно разъедутся, будто давая второй шанс на подумать. На улице жарче, чем было. Воздух стоял липким, асфальт отдавал снизу, будто изнутри что-то горит. — Ты там ещё не спёкся?

— Спёкся, — честно отвечает Отабек. — Я оставлю куртку у тебя в машине?

— Оставляй. Только я соскребать тебя без экипа потом не буду.

Отабек чуть наклоняет голову, усмехается.

— В ней останусь — тоже придётся. Ещё хуже, с запёкшейся.

Юра вяло дёргает уголком губ, лезет в карман джинсов, чтобы найти ключи. Те греются в ладони, как только что вытащенные из кипятка. BMW вслед за щелчком мигает фарами — хищно, будто признала. Всё вроде по-прежнему, только внутри почему-то трясёт. Не от жары.

Бека облегчённо стягивает куртку. Ткань шорохом сползает по спине, открывая чёрную футболку, туго обтянувшую плечи, как вторая кожа. Юра смотрит, как лопатки под ней едва двигаются. Затем ткань цепляется за поясницу, скользит вверх и натягивается на плечи. Рукав тянется, подчёркивая бицепс.

Глаза скользят, цепляются, как будто касаются. Скула. Яремная впадина. Цепочка, которую раньше Юра не видел, блестит на шее. Та чуть звенит, проскальзывает между ключицами, как игла между стежками.

Бека опускает руки, достаёт из заднего кармана телефон — экран загорается в ладони.

— Около часа, тут уже близко, — говорит Отабек, не поднимая головы. Пальцы на экране гоняют карту, сдвигают районы.

Юра смотрит на руки. На бицепс. На плечи. Свет ложится так, что кожа кажется золотой, будто намазанной маслом. Юра сглатывает. Внезапно по телу проходит дрожь. Очень захотелось целоваться. Или подойти и ткнуться носом туда, где футболка чуть намокла от жары и ткань прилипла к ямке под ключицей. Хоть чуть-чуть. Хоть на секунду.

Отабек поднимает раскосые глаза на Юру, спрашивает слишком невинно для своего вида:

— Поехали или нет?

Юра не отвечает, просто кивает, уводит взгляд. Спешно, будто опять с кем-то перепутал. Пачка фисташек шуршит, небрежно летит на переднее пассажирское.