Лёгкие биты пушистой кошачьей лапкой стучат по ушам. Музыка расслабляет, проникая в тело, впитываясь кожей будто из воздуха — наполняет его и вибрирует изнутри. Хёнджин покачивается в такт, виляет бёдрами, извивается, от наслаждения прикрывая глаза. Третий бокал за вечер — кажется, Негрони или что-то такое, терпкое и вяжущее, от чего язык прилепляется к нёбу — смешивается с двумя предыдущими, пуская по астеничным конечностям волны безмятежности и тепла.

Его окружает бесформенная людская масса, колышущаяся под гипнотические мотивы, льющиеся из колонок, как змея под укрощающие звуки флейты факира. Кто-то ведёт рукой по его взмокшей спине, задирая рубашку — Хвану ошеломительно поебать, сегодня он не намерен знакомиться. Сегодня все его желания сводятся к одному — забыться, погрузиться в умиротворяющее блаженство из смеси некрепкого алкоголя и хорошей музыки. Потанцевать. Может быть, поймать на себе пару — конечно же, гораздо больше — заинтересованных, горящих возбуждением взглядов, подразнить и не более того.

Тупого одноразового секса не хочется.

Хочется узнать, с кем изменяет своей жене директор Чан. Ещё до жути хочется узнать, насколько податливые его губы. Какие на вкус… насколько хорошо он целуется — о, Хёнджин уверен, что просто феерически. С такими губами грех не целоваться как Бог. Хван снова ведёт языком по нижней, прикусывает, что есть силы мусолит — их так и колет жаждой поцелуев. Не со всеми… с одним конкретным, который…

Чёрт, этот придурок позади затрахал лапать.

Хёнджин распахивает глаза и резко оборачивается.

…который стоит за его спиной и ошалело пялится, не мигая.

— Хёнджин?!

— Директор Чан?!

На нём всё тот же идиотский пиджак, серый в тонкую полоску. Рубашка уступила своё место белой майке из плотного трикотажа, второй кожей облегающей мощную накачанную грудь. Хван моргает дважды — насколько вообще законно прятать под офисными костюмами такое тело? Его лепить из глины и выставлять в музеях вместо античных статуй давно изживших своё богов. Хёнджин жадно — оголодало — вылизывает взглядом проступающие под хлопком кубики пресса, игриво торчащие горошины сосков, которые не скрывают расползающиеся в стороны лацканы пиджака.

По жилистой крепкой шее катятся капли пота — слюны во рту становится несоизмеримо ситуации много. Хван сглатывает и взыркивает из-под чёрных ресниц.

Блядский боже!

Губы директора Чана растягиваются в какую-то кривую загогулину — то ли небрежную ухмылку, то ли граничащую с осознанием хитрую усмешку. Вблизи они кажутся ещё больше — влажные и манящие — поблескивают слюной в мигающих бликах стробоскопов. Потрясающе!

Сердце стучит огалдело, гонит раскалённую страсть по венам. Горячий воздух часто и мелко выходит из приоткрытого рта, когда — о мой бог — директор Чан наклоняется к его уху и влажным дыханием опаляет мочку, едва ли не клацая зубами по серьгам:

— Наверное, не стоит спрашивать, что ты тут делаешь, да?

Хёнджин вжимает голову в плечи. От щекочущего горячего шёпота Кристофера плавится кожа на загривке. Хочется что-то ответное выдавить, но слова застревают в горле противным комом с терпким привкусом блядского Негрони. Голова идёт кругом от спёртого воздуха и насыщенного аромата чужого взмокшего тела и остатков какого-то дорогого парфюма с нотками мускуса, секса и власти.

Ему бы спросить что-то в духе «А что здесь забыли Вы?», но вместо этого Хван хватается за борта пиджака, пытаясь устоять на подкашивающихся ногах. В висках колошматит участившийся пульс. Перед глазами плывёт смазанными картинками калейдоскопа разношёрстная толпа, переменившееся в выражении лицо начальника, вспышки света, разрезающие лазерными мечами это человекоподобное месиво. Уши закладывает шумом волн, отодвигая на задний план незатейливые биты сабвуфера.

И за мгновение до того, как провалиться в зияющую чернью бездну, Хван чувствует сильную хватку горячей руки поперёк корпуса и слышит взволнованное «Только не отключайся» над ухом.

Кажется, немного запоздало.

---