Месть не стоила того, чтобы лишиться семьи еще раз. Ничего не стоило того. Столько лет слепой ненависти, чтобы в конечном итоге прийти к абсолютному штилю. Да, его родители мертвы и ничего с этим не сделать. Да, поганый демон все еще не получил по заслугам. Быть может, ему надо было смириться со всем с самого начала. Не тратить годы жизни в погоне за недостижимым и непосильную работу.

В конце концов, он просто человек. Хотя, как выяснилось, теперь — это не основная его проблема.

— Ты ведь мог позвать кого угодно, — сказал он, выпуская дым. — Макиму, Кишибе, хоть этих двоих оболтусов.

Ангел лениво приоткрыл глаза. В их глубине мелькнуло что-то похожее на отблеск.

— Нравишься просто. Вот и все.

— Ясно.

Проводница — милая, миниатюрная женщина, старательно делала вид, что их здесь нет. Прикрыла дверь, чтобы никто ненароком не вышел к ним, время от времени бросала взгляды через окошко в двери. Аки ценил таких как она — профессионализм в юбке. Хорошенькая такая, на его маму в молодости похожа. Оставить бы ей пару тысяч на чай, но в кошельке денег в притык.

Он втянул остаток сигареты, затушил и спрятал в карман пепельницу. То, что он звал пепельницей — было ни что иное как железный коробок от карамельных конфет. Их очень любит Пауэр. Так любит, что время от времени оставляет в них зубы и запрещает выкидывать эти железные кейсики, складируя их в одной из прикроватных тумб.

За стеклом мелькнула новая станция — маленькая, пустая, с тусклым фонарем. Людей почти не было, только пара фигур на платформе, растворившихся в темноте.

— Ты только не злись, человек, — сказал Ангел, будто бы между делом. — Мы точно не будем завтра в Токио.

Аки, ничего уже не ожидая, откинулся плечом к стене, уставившись на шатающуюся дверь. Хотелось сказать что-то резкое, отрезать, поставить между ними стену. Но в горле застрял ком, получилось лишь выдохнуть:

— Черт бы побрал и тебя, и эту Фукуоку.

До нее ехать еще часа три. Несмотря на скуку, поездка пробирала его до костей.

Воздух внутри был холодным и влажным, пропитанным железом и табачным дымом, и всё же казалось, что тишина между ними куда плотнее и ощутимее, чем весь этот шум снаружи. Аки молча следил за каплями на стекле, которые сливались в струйки и исчезали за пределами окна, а мысли его блуждали вокруг странного решения — ехать сюда, доверившись Ангелу.

Рядом тот сидел почти неподвижно, крылья его были сложены, но едва заметно подрагивали от движения поезда. Лицо спокойное, даже слишком: усталое равнодушие, за которым пряталось что-то, чего Аки всё никак не мог разгадать.

Вдруг Ангел чуть повернулся, словно собирался что-то сказать, но промолчал. Вместо слов он достал из внутреннего кармана тонкий носовой платок — белый, с почти стертым узором по краю. Несколько секунд вертел его в руках, будто не решался на следующий шаг.

— Человек, — произнёс он наконец, тихо, почти не глядя в глаза. — Можно?

Аки вопросительно поднял бровь, но не отстранился, когда демон протянул платок. Ангел медленно развернул его и накрыл им его руку, лежащую на колене. Тонкая ткань легла поверх ладони охотника, а сверху, осторожно, несмело, легла его собственная.

Контакта как такового не было: ни кожа к коже, ни опасности. Но под этим хрупким барьером чувствовалось всё то, чего они обычно избегали: близость.

— Через ткань не страшно, — сказал Ангел, и в голосе впервые за долгое время мелькнула некая теплота.

Аки не ответил сразу. Он смотрел на этот кусок белой материи, под которым их ладони казались связанными странным, почти детским жестом. Все в нем сопротивлялось — и желание оттолкнуть, и холодная осторожность, и привычка держать дистанцию. Но он не убрал руки.

Вообще приятно видеть, когда демоны рядом с ним начинают чувствовать. Когда Денджи и Пауэр размягчаются и начинают видеть что-то помимо круговорота насилия. Когда они уже не два бешеных придурка, а нечто отдаленно напоминающее детей. С Ангелом тоже приятно вышло. То, что вся его около-божественная непоколебимость начинает чувствовать и осознавать ценность человеческих жизней, Хаякава смело записывает на свой счет.

Надо было в учителя идти. Как и мечтал в детстве.

Сложись все иначе, он бы наверное учил младшеклассников физике или математике. Все-таки любит он детей, хотя они и страшно раздражают. Жаль, правда, что ни физику, ни математику он так и не выучил. Даже дробь сейчас не поделит. Позорище.

Интересно, как там сейчас Макима? Думает ли она о нем? О чем вообще может думать такая как она? Чего она хочет? О чем мечтает?

Вот, Хаякава только и делает, что мечтает о ней.

Когда смысла в мести уже не осталось, а перманентная тоска по Химено улеглась внутри, Аки все чаще думает о том, чем мог бы заняться в будущем. Ну, в том гипотетическом будущем, где он не растратил три четверти жизни в пустую. Где у него все еще есть время.

Оно каждый день проходило сквозь пальцы и жить с каждым днем хотелось все невыносимей. Сколько бы он ни говорил, что был готов к смерти — с ней никогда нельзя смириться полностью.

Поезд медленно подполз к Фукуоке, являя им огромный порт, а уже потом нечто похожее на город. Он гораздо меньше Токио, более невзрачный и походящий на глухую провинцию. Хотя, по сравнению с Токио, все покажется деревней.

Поезд затормозил у платформы, и влажный воздух Фукуоки сразу же обрушился на них — смесь дождя, солёного воздуха и слегка прогорклого топлива. Люди на платформе шныряли быстро, словно избегая воды, а напарники вышли почти бок о бок, с привычной дистанцией.

— Если так выйдет, что изверг окажется сильнее, чем мы, человек, то стой сзади. Не кидайся на него, пожалуйста. Не хочу, чтобы ты умер при мне.

Аки чувствует нечто смутно схожее с тревогой.

— Что-то ты слишком разговорчивый.

— Просто, с тобой разговаривать приятно. Люди часто, сами того не замечая утомляют меня. Их слишком много.

Ангел как-то в несвойственной ему манере держался за рукав его пиджака. Это как же надо изголодаться по прикосновениям, чтобы искать простое, человеческое в нем.

— Да что ты меня, мацаешь? И так идти тяжело. — Аки развернулся на полушаге, но рукав не вырвал. — Слушай, подожди. Скоро… Знаешь, пернатый, подожди немного и можешь трогать меня сколько влезет. И без всяких, — Хаякава будто бы подбирал слово, перебирая весь перечень у себя в голове. — Платочков.

Желудок сводило от голода. Он ведь так и не поел. Из всех планов на день не был выполнен ни один. И было не совсем ясно, когда у него появится на это время.

Встав едва ли не посреди улицы, Аки не постеснялся достать шнурок с частичкой огнестрела и когда она не сдвинулась с места, он устало бросил взгляд на спокойного Ангела. Тот лишь невинно пожал плечами, закусывая щеку.

Хаякава тяжело вздохнул, ощущая каждый шаг под влажным асфальтом Фукуоки как отдельный вид пытки. Дождь всё еще барабанил по крышам и зонтикам прохожих, но внутри него это ощущалось не шумом, а каким-то медленным, монотонным импульсом. Он заметил, как Ангел идёт рядом, чуть сбоку, с привычной аккуратной грацией, но напряжением в плечах — словно готовый к любому внезапному движению, но в то же время уверенный, что никакая опасность пока не грозит.

— Человек, — произнёс Ангел мягко, почти шепотом, — ты не волнуешься, правда?

Аки посмотрел на него, слегка приподняв бровь.

— Конечно, нет, — ответил он с едва заметным сарказмом. — Просто наслаждаюсь прогулкой под дождем с тобой и непонятным демоном.

Ангел слегка улыбнулся, склоняя голову на бок. Они шли вместе, и хотя улицы были заполнены людьми, он ощущал, что вокруг них — отдельный, почти невидимый пузырь. Их чурались как, тифозных проституток. Однако отчего-то здесь не было ни толпы, ни случайных взглядов; был только дождь, асфальт и холодные ветряные порывы.

Ангел замер на мгновение, словно обдумывая каждое слово, прежде чем начать:

— Давно появились слухи о сущности в Фукуоке. Она напоминает изверга, но его сила не обычная. Я кое что слышал о последствиях, и… — он замолчал, будто подыскивая точное слово, — даже мне стало от этого жутко.

Аки нехотя выдохнул, чувствуя, как напряжение снова растёт. Слова Ангела звучали почти как приговор, блядь, почти как ловушка в которую он попался совершенно бескровно.

— То есть, ты притащил меня сюда, зная, что изверг так опасен? Не известив никого? Не поставив в известность Кишибе и начальство? В мой выходной? — У Аки непроизвольно глаз. — Ты идиот?

— Бывает.

Ангел едва заметно кивнул, улыбка мелькнула на лице, которая была чуть мягче, чем обычно. Затем они двинулись дальше по улице, оставляя за спиной шумный порт и дождливые огни города. Аки чувствовал странное спокойствие рядом с Ангелом — редкое, почти невозможное чувство безопасности, даже в ожидании неизвестного.

И будто бы даже изверг не страшен.

По мере того как они продвигались по узким улицам Фукуоки, Аки невольно начал замечать детали: отражения в лужах, силуэты спешащих прохожих, красные огни фонарей, мерцающие сквозь дождь. В этом была странная гармония — хаос города и монотонность дождя как будто подталкивали мысли к ясности.

Ангел шёл рядом, время от времени слегка дотрагиваясь до рукава Аки, и эти лёгкие прикосновения больше не казались случайностью. Он касался его так часто, словно не мог насытиться. Словно молча изнывал с невозможности докоснуться.

Шаг за шагом они приближались к центру города, где всё должно было начаться. И хотя Аки понимал, что впереди ждёт опасность, что всё может пойти наперекосяк, он всё же не мог оторвать взгляд от того, кто шёл рядом, и от того ощущения, что, несмотря на всё, он всё-таки не один.

Аки остановился посреди мокрой улицы, где свет фонарей отражался в лужах, а запах соли и бензина буквально висел в воздухе. Люди обходили их стороной, спеша укрыться от дождя, но в этот момент город будто исчез.

Он посмотрел на Ангела пристально, с каким-то странным, не свойственным ему выражением лица — не усталостью и не раздражением, а чем-то мягким, задумчивым. В груди у него будто сжалось, и это ощущение захотелось вытолкнуть наружу.

— Слушай, — сказал он тихо, — а, ну-ка, заведи руки за спину. И пригнись.

Ангел лениво приподнял бровь, но взгляд оставался внимательным.

Прежде чем подойти, Аки аккуратно натянул на руки кожаные перчатки. Старые, слегка потертые, но крепкие — те самые, что он всегда носил на задания. Только с ними он мог позволить себе приблизиться настолько близко, не опасаясь случайного касания.

На лице демона мелькнуло легкое недоумение. Он пожал плечами, выказывая привычное безразличие и беспрекословно подчинился. Медленно, не спеша, завёл руки за спину, прижав крылья так, что капли дождя скатывались с них, словно с мокрой ткани. Его голова чуть опустилась вниз, и на мгновение он стал меньше, уязвимее, будто не ангел, а просто человек.

Аки шагнул ближе. Осторожно, но решительно он обнял его, прижимая голову Ангела к своей груди.

Тонкие перья на макушке едва коснулись подбородка, пахли свежим воздухом после грозы. Он чувствовал, как плечи Ангела чуть напряглись, но через пару секунд расслабились, будто сам он не ожидал, что сможет стоять вот так, позволив чужим рукам держать его.

Аки не сдержал вздоха. Руки его были крепкими, но в движениях не было ни капли грубости. Напротив — осторожность, будто он боялся причинить вред или спугнуть. Он прижимал его ближе, чувствуя под пальцами тепло, пробивающееся сквозь влажную ткань одежды, и в первый раз за долгое время позволил себе не думать о мести, о смерти, о Макиме.

— Вот так, — глухо произнёс он. — Просто постой немного.

Ангел не ответил сразу. Его дыхание было тихим и ровным, крылья чуть дрожали, словно от непривычного контакта.

— Ты странный, человек.

— Другие в нашей конторе не работают.

Внутри было ощущение, что весь мир замер. Дождь шумел всё так же, но не касался их — словно невидимая грань отделяла их двоих от города. Тепло чужого тела, ритм сердца под его рукой, всё это казалось неестественно близким и нереальным одновременно.

Ангел чуть приподнял голову, но не отстранился, лишь посмотрел снизу вверх, будто бы его обуяло удивление: как такое вообще возможно?

Аки, не отпуская, подумал, что, может быть, в этом даже был смысл.

Они стояли так ещё несколько секунд, прежде чем реальность снова настигла шумом вдали, голосами людей под зонтами, очередным порывом ветра. Но что-то в них обоих уже изменилось: будто на время, эта ебаная Фукуока стала свидетелем самого важного откровения.

— А теперь, признавайся, пернатый, зачем мы здесь.