Через полчаса они уже шли по станции, среди людей, что отскакивали от них как от прокаженных. Дождь, хлестающий по стеклянной крыше вокзала, казался таким раздражающим — Аки всегда ненавидел путешествия в такую погоду. Билеты на поезд Ангел каким-то образом раздобыл заранее. Тот самый случай, когда демон проявлял инициативу, и это само по себе уже выглядело неправдоподобно.

— Ты точно ничего не скрываешь? — спросил охотник, пока они занимали свои вип-места в тамбуре.

— Скрываю, — спокойно признался Ангел и, устроившись у самого выхода, закрыл глаза. — Но не расскажу, пока не приедем.

Так вышло, что извергам, демонам, ангелам и прочей нечисти, даже на государственной службе, нельзя было занимать места в основной части поезда. Для них были отдельные места — шикарные зоны на стыке между первым вагоном и локомотивом, что на невероятных восьмидесяти километрах в час тащил их непонятно куда. Точнее так: все кроме Хаякавы Аки знали, где окажутся вечером. Хаякава Аки не был уверен, что до вечера доживет.

Расстояние от Ангела — одна едва вытянутая рука и любая несанкционированная тряска, могла отправить его в объятия смерти гораздо раньше нагаданного.

— О чем ты думаешь, человек?

— О том, что хочу домой.

— Скучно.

— Думаю о том, что не приготовил для Дэнджи и Пауэр ни обеда, ни ужина. И о том, что стоит выключить телефон. Точно ведь задолбают. Думаю о том, что перед Макимой стыдно. Ничего ей не сообщил. Преступником себя чувствую. Думаю о том, что ты меня напрягаешь. В общем, ничего интересного.

— Ты всегда думаешь о Макиме. Она тебе нравится?

— Да.

— И что ты только в ней нашел.

— Сам не знаю.

Сигарета горела тусклым огоньком, тянулась в сторону окна и расплывалась тонкой завесой в стекле, которое отражало усталое лицо Аки. Охотникам разрешалось почти все: курить в поездах, проносить холодное и огнестрельное оружие, перевозить извергов, демонов и людей. В любом виде: живом и мертвом, по частям и целиком.

Его слова прозвучали почти машинально, но внутри отозвались глухо и горько. Он действительно не знал, что именно его держало в орбите Макимы: то ли ее голос, в котором всегда звучала уверенность, то ли ее улыбка, которая заглушала даже самый навязчивый внутренний голос. Может, это была ее абсолютная власть — непоколебимая, завораживающая, беспощадная. Или, напротив, то, что она умела казаться такой простой и близкой, что хотелось верить: именно для него. Именно с ним.

Ангел приоткрыл глаза, лениво повел крылом, задевая воздух так, что тот заколыхался, словно от слабого ветра.

Мысли о ней преследовали повсюду. В нее, оказывается, так просто влюбиться. Вляпаться в эту женщину, как в болото и совершенно не замечать своего пути ко дну. Аки может и хотел бы протянуть руку к свету над водной гладью, но пальцы касались лишь ила. Не было возможности зацепиться. Такие как Макима не отпускали.

— Не знал, что тебе так нравится страдать, человек.

Поезд дернулся, за окнами промелькнули мокрые платформы и силуэты людей под зонтами. Вода стекала по стеклу быстрыми дорожками, словно торопясь убежать от всего происходящего и разом. Аки затянулся и выпустил дым в сторону потолка. Мысли гудели. Он пытался отогнать их, но чем сильнее старался, тем настойчивее они возвращались.

— Ничего ты не понимаешь, пернатый. — Голос его был тише, чем надо. — Когда рядом Макима… все становится другим. Даже боль будто правильная и смерть кажется осмысленной. Я думаю о ней и становится хорошо. Даже, если она пустит меня в расход.

— Красиво сказал. — Ангел открыл один глаз и посмотрел на него с едва заметной усмешкой. — Но очень глупо.

— Я знаю.

На короткое мгновение между ними вновь воцарилась тишина. Только стук колес по рельсам, да мерный свист ветра за стенами вагона.

— А если ты умрешь завтра? — вдруг спросил Ангел.

Аки не сразу ответил. Он медленно затушил сигарету в портативной пепельнице, убрал ее обратно в карман и посмотрел в пол.

— Тогда завтра я умру. — Он пожал плечами так, словно это был выбор между кофе и чаем. — Я готов умереть даже сегодня.

— Ты правда так легко об этом говоришь?

— Я слишком часто об этом думаю, чтобы говорить иначе. Я знал на что соглашался.

Ангел отвернулся, уставившись в темнеющее за окном небо. Дождь становился сильнее, гул поезда усиливался. Его крылья слегка дрожали, будто он сдерживал что-то, что хотел бы сказать. Они оба знали: впереди ничего хорошего не ждет. Ни в Фукуоке, ни в Токио, ни где-либо еще. И все равно — они ехали туда вместе. Просто потому что Аки, при всем своем недоверии, все-таки доверился ему.

— Человек, — сказал наконец Ангел тихо, — может, тебе и правда лучше не верить мне.

Кстати, конкретно после этой фразы все встало на свои места и тревожность осела где-то глубоко в груди, переставая перекрывать дыхание. Так Ангелу верилось больше. Хотя, все это было действительно странным. Сколько раз он уже подумал об этом?

Сколько еще раз подумает?

— Посмотрим.

Стук колес постепенно входил в ритм, делая мысли вязкими и медленными. Поезд тянулся куда-то в дождливую бездну, а за окнами проплывали черные пятна лесов, редкие огни станций и полосы воды, блестящие в свете фонарей. Казалось, будто мир за стеклом растворился, остался только этот вагон и равномерный гул дороги.

Аки сидел, чуть наклонившись вперед, очередная сигарета медленно догорала в пальцах. Он смотрел на дым, который плавно стелился к потолку, и думал, что это почти единственное движение в этой неподвижной вселенной. Временами поезд дергался, и тогда расстояние между ним и Ангелом сокращалось на сантиметр, ровно настолько, чтобы сердце невольно пропускало удар.

— Ты всегда так, — нарушил тишину Ангел, не открывая глаз. — Думаешь, думаешь, думаешь, пока не загонишь себя в угол.

— А ты никогда не думаешь, — сухо отрезал Аки.

— Потому что смысла нет. Я и так знаю, чем всё закончится.

Эта фраза прозвучала так просто, будто говорилось о прогнозе погоды, но Аки поежился. Ему не нравилось, когда Ангел говорил подобные вещи: в этих словах ни капли смысла.

Поезд качнуло, и Аки прикрыл глаза, позволяя шуму дороги на секунду увести его мысли в сторону. Перед внутренним взглядом тут же возникли лица — Денджи, Пауэр, Макима. У каждого своя роль в его сердце.

Как бы он хотел не втягивать их во всю эту историю.