После уроков он пытается подготовить себя к долгой и тяжёлой дороге домой, стараясь удержать сумку на плече, не выпуская из рук костыли. О том, как ему удастся подняться в гору и не упасть вниз лицом на дорогу, не хочется даже думать, и внезапное появление Кагеямы в дверях класса совершенно обескураживает его.

— Что ты здесь забыл? — спрашивает Хината, хромая к месту, где стоит парень, но это получается ещё медленнее из-за давящей на него тяжести сумки. — Сегодня ведь тренировка, да?

— Не иду, — невозмутимо отвечает Кагеяма, словно он только что не озвучил шокирующий факт.

Кагеяма? Помешанный на волейболе? Не идёт на тренировку? Может, с соком всё-таки что-то не так?

Кагеяма закатывает глаза.

— Дай мне свою сумку, пока не стал ещё ниже.

Хината фыркает, но делает то, о чём его попросили.

— Спасибо, — говорит он, наблюдая, как Кагеяма перекидывает его сумку через свободное плечо. Тот поправляет то свою, то сумку Хинаты, пока ему не становится удобно. Заметно расслабляется и довольно выдыхает, а затем медленно втягивает воздух через нос.

— Ты уверен, что это нормально? — внезапно спрашивает Хината. — Пропускать тренировку, я имею в виду.

Кагеяма смотрит на него так, словно только что услышал самый глупый вопрос в своей жизни.

— Это всего лишь тренировка.

«Но не для тебя», — едва не вырывается у Хинаты, но…

— Без тебя всё равно как-то не так.

Шоё оборачивается, но Кагеяма избегает зрительного контакта и ускоряет шаг, обгоняя его.

— Давай, поторопись, а то мы с такой скоростью и через сто лет до твоего дома не дойдём, — бросает он через плечо; кажется, будто заставляет себя говорить.

Хината сглатывает, сам не зная почему, и пытается ковылять быстрее, чтобы догнать Кагеяму.

Говорят, что жалость совершенно отличается от тревоги. И Хината впервые почувствовал это на себе.

Пока они шли, не было ни напряжённого молчания, ни неловких попыток начать диалог. Беседа велась обыкновенно живо, и Кагеяма не вёл себя с ним как-то иначе, чем обычно, но Хината пару раз замечал, как он смеётся — действительно смеётся — даже над самыми глупыми его шутками, и его улыбка была намного полноценнее, чем обычно. Если это было из-за того, что он переживал, то Хината мог с этим смириться.

Но Кагеяма не сбавлял ходу ни на секунду, и это Хинату устраивало — он всегда любил соревноваться. Пусть с этими костылями он и тратил во много раз больше энергии, отчего прерывисто дышал, еле поспевая за Кагеямой.

— Знаешь что, — подмечает Хината, — я готов поспорить: ты мог бы быть одним из тех суперумных детей, о которых постоянно говорят по телеку, если бы не подался в волейбол. Цукишима всегда говорит, что у тебя чертовски хорошая память и всё такое, и он прав.

— И из-за этой «чертовски хорошей» памяти меня постоянно оставляют после уроков, — с сарказмом отвечает Кагеяма. — Я так не думаю. Волейбол всё равно нравится мне больше, так что я бы предпочёл быть на площадке, чем проводить всё время за книгами.

Хинате кажется, что он прав. Он пытается на секунду представить Кагеяму заучкой, но в итоге его мозг выдаёт какого-то непонятного гибрида Кагеямы с Цукишимой, отчего Шоё начинает безостановочно смеяться.

— Ой, о чём ты сейчас подумал? Что, думаешь обо мне в странном ключе? — Хината перестаёт смеяться, но одного взгляда на Кагеяму достаточно, чтобы он снова согнулся пополам от смеха. — Эй! Хватит!

Хината полуприщуренными от смеха глазами видит, как щёки Кагеямы приобретают розоватый оттенок и в его взгляде появляется блеск азарта. На самом деле этот вид ему очень идёт, делая его… очень красивым, если так можно выра—

Вот чёрт.

Его веселье мгновенно растворяется в воздухе.

— Что? — спрашивает Кагеяма скорее с тревогой, чем с напором.
— А-а… да нет, ничего, просто воображение заиграло.

Кагеяма фыркает.

— Постоянно у тебя с этим проблемы.