В понедельник Шоё Хината приходит в школу на костылях. И его это раздражает.

Раздражает, что учитель не накричал на него из-за того, что тот пришёл на десять минут позже обычного; раздражает, что все смотрят на него так, словно у него вдруг выросла вторая голова. Его раздражает, что все шепотки в коридоре замолкают, стоит ему ступить на этаж, и всеобщие взгляды сразу устремляются на него; и он определённо ненавидит неозвученные вопросы, повисающие в воздухе, но больше всего он ненавидит…

— Никакого волейбола!

Кагеяма, пришедший навестить Хинату на перемене, оказывается полностью окутан исходящей от Шоё аурой досады и раздражения, смешанной с периодическим закатыванием глаз и недовольным цыканьем.

— Ты растянул связки на лодыжке — чему удивляешься? Ты. Не можешь. Двигать. Ей.
— Но табу на волейбол… — медленно произносит Хината, — на шесть недель.
— А что, ты хочешь, чтобы твоя лодыжка не зажила и ты намного чаще страдал от растяжений связок на ней в будущем? — в ворчливой манере спрашивает Кагеяма, постукивая пальцами по поверхности ближайшей парты.

Хината не может придумать наиболее весомого аргумента в свою защиту, и вместо этого ответом на ранее заданный вопрос служит его громкий раздражённый вздох и стук головы о парту. Эти действия вызывают у Кагеямы едва заметную улыбку — что только подтверждает теорию Шоё о том, что он скрытый садист, — и произнесённое на выдохе:

— Придурок.

Но, несмотря на все эти прозвища, он всё равно справляется о здоровье Хинаты едва ли не по полсотни раз за день.

Но Хината всё равно держится настороже.