Ночью Ангелу снится снег.

Он падает медленно, почти лениво, крупными хлопьями, которые тают ещё до того, как касаются земли. Мир вокруг тихий, приглушённый, будто завернутый в вату. В этом сне нет боли. Нет приказов. Нет Макимы.

Есть только холод — и ощущение чужого присутствия рядом.

Аки спит на боку, повернувшись к нему лицом. Его дыхание ровное, лоб нахмурен даже во сне, будто он продолжает бороться с чем-то невидимым. Ангел лежит неподвижно, боясь пошевелиться, боясь сделать лишнее движение.

Он считает секунды между вдохами Аки.

Одна.
Две.
Три.

Человеческая жизнь так хрупка, что Ангелу иногда кажется, будто она может рассыпаться от одного неправильного взгляда.

Он осторожно сдвигает крыло — всего на пару сантиметров, проверяя, не вздрогнет ли Аки. Тот лишь тихо выдыхает и ближе прижимается к теплу.

Ангел замирает.

Это… неправильно.
Это опасно.
Это слишком много.

Если он останется так — если позволит себе забыть — он обязательно причинит вред. Даже если не сейчас. Даже если не намеренно.

Ангел знает это лучше всех.

Он знает, сколько стоит прикосновение.
Он знает, как легко забрать то, что тебе не принадлежит.

И всё же он остаётся.

Потому что Аки тянется к нему во сне.
Потому что холод мотеля становится невыносимым без этого человеческого тепла.
Потому что некоторые правила уже были нарушены.

— Ты не обязан, — бормочет Аки сквозь сон.

Ангел вздрагивает.

— Что? — шепчет он, хотя знает, что тот не ответит.

Аки морщится, но не просыпается. Его пальцы сжимаются в складке ткани на груди Ангела, не касаясь кожи, не забирая ничего — просто удерживая.

Это почти… просьба.

Ангел закрывает глаза.

Если он уйдёт сейчас — это будет правильно.
Если он останется — это будет человечно.

Он выбирает второе.

К утру страх всё ещё здесь. Он никуда не делся. Но теперь он соседствует с чем-то другим — тихим, тёплым, упрямым.

Когда свет снова просачивается в комнату, Ангел всё ещё лежит рядом.

И на простыне, там, где он был всю ночь, остаётся вмятина.
Форма тела.
След.