С помощью деликатного убеждения Аки удается уговорить Ангела лечь с ним в постель.

Ну, не в том смысле… не в том…

Не в смысле хриплых вульгарных мечтаний и размышлений Дэнджи.

…Не в том.

Просто в стиле «мы поделимся теплом тел», «обогреватели сломаны». Рыхлые слова Аки притягиваются к нимбу Ангела, обволакивают пространство вокруг него и элегантно проливаются ему на колени. Он подбирает слова ловкими пальцами, пальцами, которые никогда не коснутся опушенной кожи, не взяв что-нибудь взамен, но он может взять слова Аки и прижать их ближе к себе.

Вот так Ангел и оказывается в постели рядом с Аки. На краю кровати, как можно дальше, но, тем не менее, с ним.

Ангел, как обычно, витает в облаках, безрассудно пропуская сон, сидит в углу комнаты и смотрит на Аки, пока тот не заснет. После того, как Аки ложится спать, возможно, Ангел засыпает, а может быть, отказывается от этого или уходит — Аки не знает.

В любом случае — он встает раньше, чем встает тот, и засыпает после того, как засыпает Аки.

— Почему ты лег так далеко от меня?

Ангел переворачивается и бросает на него раздраженный взгляд: — Ты сказал, что, если мы будем спать вместе, это поможет решить проблему с обогревателем, так что, вот, я здесь.

— Если ты будешь так далеко, это ничего не изменит.

— Ты просто пытаешься заставить меня снова прикоснуться к тебе.

Аки поджимает губы, потому что это не обязательно ложь, и он не лжец. Вместо этого он пожимает плечами.

— Слушай, это правда все из-за обогревателя. Не из-за меня.

Вот, это не ложь.

Обогреватель сломан, и когда становится достаточно холодно, что аж трубы замерзают, — становится достаточно холодно, чтобы понять, что трех одеял недостаточно, даже если одно из них пушистое и тяжелое.

Даже если у тебя есть крылья, даже если на тебе три слоя одежды.

Аки решает указать на мелочи: — Мы оба одеты в три слоя одежды, а я еще и перчатки натянул.

— Обнаженная шея, — замечает Ангел, его глаза поднимаются вверх по плечам к голой коже.

Аки закатывает глаза, но поднимает капюшон своей толстовки и завязывает его вокруг лица, чтобы ни одного участка кожи не было видно.

Крошечная улыбка касается лица Ангела.

— Что?

— Ничего, — Ангел качает головой; медленно, нежно придвигаясь ближе к Аки.

— Нет, скажи мне.

— Мне нечего сказать тебе, человек.

Произнося слово «человек», он обнимает Аки, его крылья шелестят за спиной, создается небольшой порыв ветра, дующий рядом с лицом Аки. Тот приспосабливается и освобождает место для рук Ангела, чтобы обнять его.

Человек.

Человек, оснащенный бьющимся сердцем; даже разбитое, поврежденное сердце все равно делает человека человеком. Даже сердце, запертое за крепкими ребрами, когда легкие вдыхают нечеловеческие вдохи и побуждают человеческое сердце продолжать двигаться; в нечеловеческие моменты люди все еще остаются людьми.

Даже у человека, так настроенного на смерть, все еще есть сердце. Сердце, которое бьется, кровоточит, сжимается, разбивается.

Городские огни пробиваются сквозь тонкие занавески, автомобильные фары на миллисекунду прорезают комнату, прежде чем исчезнуть, прежде чем снова скрыться в темноте. Если бы свет был осязаемым, более плотным, Аки думает, что свет без проблем бы пронзил и его.

Дыхание Ангела медленное, нежное и пахнет клубникой. Не настоящей, а искусственной, как в конфетах, которые окрашивают языки в красный цвет.

Аки дрожит, холодность номера мотеля без малейшего дуновения врывается ему в лицо. Ангел крепче обнимает его.

Они молчат, достаточно, чтобы Аки поверил, что Ангел заснул раньше него, но Ангел снова шуршит крыльями, оборачивая их вокруг их тел под одеялами.

— Ты думаешь, это нарочно? — Его голос разносится по комнате, как свет автомобильных фар, и если бы Аки был сделан из более хрупкого материала, он бы истек кровью на белых простынях и оставил Ангела покрытым алым; это подошло бы его языку.

— Я думаю, что это нарочно?

— Макима. Отправка нас сюда.

— Сюда? Сюда, в смысле, в этот конкретный мотель, посреди зимы, чтобы устранить какого-то демона?

— Да.

— Ну, да, это нарочно, это же Макима.

— Нет, подожди, не так, — Теплое дыхание Ангела увлажняет шею Аки. Запах клубники, острый, единственное теплое ощущение в комнате. Это сжимает его грудь. — Ты думаешь… Мы нарочно? Намеренно?

— Мы?

Аки чувствует, как Ангел кивает.

Ангел снова вздыхает: — Мне не нужен… человек… рядом. Не то чтобы Макима доверчива или доверяла мне в частности, она могла бы перерезать трос в любой момент, и я был бы мертв. Но ты? Кто сказал, что тебе нужен демон рядом?

— Я не знаю, — Аки реагирует почти мгновенно.

— Но я здесь.

— Так и есть.

— Тебя это беспокоит?

Беспокоит? Аки почти усмехается, он смотрит на часы, они меняются с 12:59 до 1:00. Он думает о порочных часах перед рассветом. С каких это пор люди и демоны сосуществуют в одной постели? С каких это пор демон заботится о крови, которая не должна питать его собственный организм?

Запах спелой клубники, тяжелое дыхание Ангела у него на шее.

Некоторые части утра все еще принадлежат темноте.

— Ты меня не беспокоишь, — тихо говорит Аки, — если ты об этом спрашиваешь.

— Люди слишком доверчивы, — так же мягко заявляет Ангел.

— Я ничего не говорил о доверии.

— Нет, но я настолько близок к тебе, насколько это возможно, не крадя больше твоей жизненной силы.

— Другой ангел вернет мне ее, — шутит Аки, не задумываясь. Автомобильные фары снова освещают занавески, и на этот раз ударяют его в живот. Достаточно, чтобы он поморщился от удара.

— Как я уже сказал, — Ангел тихо посмеивается при свете, — люди слишком доверчивы.

Ангел прижимает его ближе, вцепляется в Аки крепче, чем раньше.

Он теплый. Не «теплый, потому что бьется сердце», но теплый. Это самое теплое чувство, что испытывает Аки с тех пор, как им сказали, что этот захудалый мотель будет их домом в течение нескольких дней. С тех пор, как автомобильные фары впервые пробились сквозь занавески, с тех пор, как из крана не упало ничего, кроме одной единственной капли.

Некоторые части утра все еще принадлежат темноте.

Может быть, он нарушает какое-то правило. Воруя ночное время у утра голодными руками, в поисках тепла посреди утренней периодической, планетарной, требуемо запланированной темноты. В поисках света, как охотник на демонов.

Может быть, они нарушают какое-то правило.

Демон, лежащий с человеком. Бестолковый вид греха, не вписанный в библейскую историю из-за катастрофических последствий.

Может быть, они нарушили какое-то правило.

Рука, мерцающая над пламенем, ожидающая, когда загорится рукав. Как долго небеса могли бы прощать их или позволять их прикосновениям ускользать, не наказывая Аки за это?

Он слышал, как ангелы сверху спрашивали его: ты думал, что сможешь надеть самый тонкий слой одежды? Просто чтобы украсть дьявольское тепло?

У демона нет тепла, Аки. Что бы ты ни чувствовал, это то, что заманит тебя, только для того, чтобы ты потом был съеден целиком.

Нет, это не ангельский голос свыше, это голос Макимы, звенящий у него в ушах. Хотя она никогда не говорила ему этого. Она знает, что он ее послушный пес, ненавидящий демонов. Она действительно могла бы расколоть свой стоический фасад для щедрого смеха, если бы он сказал ей, что делит постель с одним.

Может быть, он нарушает какое-то правило.

Аки согласен с Ангелом, люди слишком доверчивы.

Он бросает эти размышления в разбитые сердца и часы, принадлежащие тьме, которые он так жадно хочет осветить для себя.