Ту ночь, как, впрочем, и каждую ночь в течение последних шести недель, он проводит в сновидениях.

В этом сне кудри Сакусы разметались по белоснежной ткани подушки Атсуму, а глаза были прикрыты, из-за чего его длинные ресницы особенно ярко контрастировали с бледной кожей. Атсуму лежал совсем рядом с ним, на животе, одну руку прижимая к груди, а другую протягивая к Сакусе. Во сне Киёми прикасался кончиками пальцев к его ладони и говорил: «Ты мне нравишься». Во сне Атсуму произнес это в ответ.

Он помнит, как наступило утро.

---

Сон остается в памяти, как и признание Сакусы. Он будто впивается своими когтями в его сознание и отказывается отпускать. Больно представлять раз за разом эту картину: сонный и такой расслабленный Сакуса, голос, лишенный его обычных эмоций, его пальцы, касающиеся ладони Атсуму. Да, сны лишены реальных физических ощущений, но мысль о том, что Киёми охотно прикасается к нему, заставляет Атсуму сгорать от желания.

И это желание — полный отстой.

Оно вырвалось из снов в реальную жизнь Мии и заполнило собой все. Смотреть на Сакусу как прежде теперь не получается. Он впервые за всё время не может сосредоточиться на тренировке.

Серьёзно, так сильно и так часто он не лажал ещё никогда. Конечно, иногда Атсуму идёт на рискованные шаги, и не всегда они оправдываются, но это часть процесса самосовершенствования; сегодня же он не делает ничего выходящего за рамки обыденности. Он просто старается сохранять холодный рассудок. И терпит полный провал.

Так или иначе, лажающий Атсуму всё ещё лучше, чем любой второсортный сеттер, но сам факт того, что он посреди матча летает где-то в облаках без возможности взять себя в руки, унизителен до невозможности.

И только когда Бокуто со смехом произносит:

— Эй, может, пасанешь и нам разок-другой? — он осознает, как сильно его одержимость влияет на игру.

— Да, я тоже хочу летать! – дуется Шоё, и в этот момент Атсуму чувствует себя чертовски не в своей тарелке. Его щеки горят.

— Простите-простите, — говорит он с неуверенной улыбкой на лице. — Похоже, причудливые запястья Оми-куна совсем меня загипнотизировали.

Кажется, они купились на это. Он старательно избегает зрительного контакта с Сакусой, но почти уверен, что его взгляд задерживается на нём. Эта мысль отдаёт дрожью в конечностях.

Он представляет, как говорит: «Ты мне нравишься». Атсуму понятия не имеет, как бы эти слова звучали из его уст, но точно уверен в том, что выяснять это пока не собирается.

---

Во сне он видит, как обхватывает пальцы Сакусы своими губами.

---

Так не может больше продолжаться. С такими успехами он рискует подорвать свою профессиональную карьеру, и тогда он не сможет ткнуть в лицо Осаму тем, что живёт лучшей жизнью. А какой тогда во всём смысл, если в конце концов Атсуму не сможет доказать Осаму, что тот был не прав?

Пора это как-то разруливать, и Мия знает, что поставит точку первым, прям как в тот день, когда Сакуса признался ему.

Он продумывает различные варианты развития событий, один за другим, и во всех возможных исходах он остается крутым и невозмутимым. Атсуму думает об этом в течение нескольких дней, прикидывая место и время, и он точно уверен, что скажет:

— Ну, и с чего ты взял, что имеешь право признаваться мне? Сгораю от любопытства. Я жду объяснений, иначе я совсем свихнусь.

Эта ложь настолько близка к истине, что он уверен, что ничем не сможет выдать себя. Идеально. Он абсолютно, на сто процентов, уверен, что все пройдет гладко и, наконец, жизнь войдет в привычное русло. Тогда это все превратится в не более, чем страшный сон.

Конечно же, ничего подобного не происходит.

Они принимают участие в выездном матче против команды восточно-японской бумажной фабрики, абсолютно сокрушая их, что придает Атсуму такой душевный подъём, который он не испытывал в течение многих недель. Затем, после того, как команды пожали под сеткой друг другу руки и начали покидать пределы площадки, Сакуса задерживается, чтобы сказать что-то Комори, на что тот смеется. Он протягивает руку, и Киёми без колебаний пожимает её.

Атсуму с жадностью наблюдает, как привычное недовольство сходит с лица Сакусы, сменяясь улыбкой, и он чувствует, как начинает нарастать в нем злость.

«Нет-нет-нет-нет-нет», — думает он с беспомощной яростью.

Он врывается в раздевалку своей команды, распахивает дверцу своего шкафчика с такой силой, что та ударяется об соседнюю, выхватывает все свои вещи и снова раздраженно захлопывает её.

Из-за пота вырваться из одежды не получается так быстро, как хотелось бы, и он не может перестать видеть выражение лица Сакусы, когда он держит руку Комори. Чувство ревности скручивает его, а бессильная ярость накатывает с новой силой.

Как посмел Киёми признаваться, если его улыбки предназначаются не Атсуму. Кем вообще надо быть, чтобы признаваться в своих чувствах не причастному к этому человеку, чёрт возьми? Что, в частности, сделал Атсуму, чтобы заслужить это? Он чертовски уверен, что не просил ни о чем подобном!

Все звуки вокруг него звучат, как белый шум, когда он вытирается от пота и натягивает чистую одежду. Мия примет душ, когда будет дома, подальше отсюда. Так он сможет стоять под струями воды столько, сколько потребуется, чтобы отчитать себя за собственную глупость от и до.

Его пальцы дрожат. Он так чертовски зол.

Дверь в раздевалку распахивается, и вместе с Сакусой в неё входит физиотерапевт, который что-то записывает в свой планшет, попутно кивая ему. На правом запястье у доигровщика бандаж, что означает либо настоящее, либо мнимое растяжение связок — оба варианта возможны в равной степени, беря в расчет его гиперподвижные суставы и склонность чрезмерно беспокоиться о них. В любом случае, Атсуму чувствует некое волнение по этому поводу.

Физиотерапевт направляется в сторону Шиона, который провернул довольно жёсткий приём в полёте, за который, вероятно, он сейчас и получит нагоняй. Сакуса же идёт к своему шкафчику, но встречается взглядом с Атсуму. Зрительный контакт не занимает больше секунды, но даже так, он самый продолжительный за последние месяцы.

Мия сжимает в руках влажную от пота ткань джерси Сакусы и с силой прижимает его спиной к шкафчикам, держа на расстоянии вытянутой руки. Все вокруг резко замолкают. Атсуму на самом деле не слышал их и раньше, но внезапная тишина вполне ожидаема. Он горбит спину, склоняя голову вниз, а его лицо пылает.

— Зачем ты сказал это? — требовательно спрашивает он надломленным голосом.

Сакуса молчит. Он даже не пытается вырваться из железной хватки.

— Зачем? — гаркает Атсуму в пол, зажмурившись так, будто пытается отгородиться от факта, что всё это действительно происходит с ним.

Никто не решается и слова вымолвить.

Он настолько в расстроенных чувствах, что мог бы прям здесь разрыдаться. Мог бы, но держится. В голове звучит голос Осаму: «Кому это ты вообще мог понравиться?», — но Атсуму не может винить его за эти слова, только не тогда, когда он в свои двадцать три годика устраивает истерику по поводу того, что ему нравится мальчик, которому он не нравится в ответ, хотя тот и сказал обратное 2 месяца назад.

Его пальцы крепче сжимают ворот джерси Сакусы, и Мия двумя резкими рывками встряхивает его.

— Ответь мне, — просит он уже спокойнее, но голос всё ещё звучит надломлено.

Он не смотрит на Киёми. Он не хочет видеть то, что сейчас отражается на его лице, что бы это ни было. Он даже не знает, что было бы хуже: осуждение, отвращение или абсолютное безразличие.

Кто-то решил демонстративно прочистить горло. Кто-то другой резко шикнул на него.

— Затем, что это правда, — говорит Сакуса монотонным голосом, который преследовал Атсуму последние два месяца.

Мия пытается переварить это. Не выходит. Он снова встряхивает Сакусу, в этот раз легче. Ком в горле не дает вздохнуть полной грудью.

— Ты, — он спотыкается на полуслове, и не знает, что говорить дальше.

Он закусывает губу и поднимает взгляд на Киёми. И, ой, его брови и странная, изогнутая вверх линия губ, совершенно далекая от усмешки, что-то абсолютно новое и пугающее. Так выглядит Сакуса, когда к нему прикасается человек, к которому он симпатизирует? Атсуму смеётся. Такой непривычный звук.

— Ты такой странный, Оми-кун, — сетует он, разжимая кулаки, пока их не свело судорогой.

— Я странный, — говорит Сакуса и обводит рукой комнату, указывая, что на них сейчас уставились все присутствующие без исключения.

— Я сказал то, что сказал, — настаивает Атсуму, и разворачивается, чтобы уйти.

Не успев отойти достаточно далеко, его остановила рука Сакусы, коснувшаяся тыльной стороны его ладони.

Для Атсуму в этот момент не существует ничего, кроме этого прикосновения. Он смотрит на Киёми и чувствует себя голым и беззащитным от одного лишь его касания.

— Я не жду, что, — начинает Сакуса голосом, которым впору комментировать погоду, но спотыкается на полуслове. Он отводит взгляд и сглатывает, желваки на его скулах напрягаются. Атсуму не может отвести от него взгляда. — Ты ничего не обязан делать. Я сказал. На этом все.

Сказать, что это самая глупая вещь, которую Мия когда-либо слышал — значит ничего не сказать.

— А что, если я хочу? – спрашивает он, прежде чем подумать. — Сделать что-нибудь, я имею в виду.

Кто-то фыркает, и его снова резко затыкают. Здесь сейчас находится вся их команда, не менее, чем двое врачей и трое тренеров точно, но Атсуму настолько всё равно.

Сакуса, похоже, тоже не очень-то беспокоится, и это именно то, что так раздражало на протяжении многих недель подряд, но сейчас это ощущается таким естественным и правильным, что ни о какой злости не может идти и речи. На самом деле, это странным образом даже успокаивает.

Они смотрят друг на друга. Кудри Сакусы в полном беспорядке, кожа влажная от пота, а его джерси смята в том месте, где за неё хватался Атсуму. Выражение его лица теперь, как и прежде, на выражает ровным счетом ничего.

— Тогда сделай, — отвечает Сакуса так, будто это самая очевидная во всем мире вещь. Мол, даже глупо было спрашивать.

Атсуму опустил голову, задумавшись. Он может предпринять полдюжины самых разных решений на этот счет, но больше всего он хочет заставить Киёми немного пострадать. Отплатить той же монетой, так сказать. Пусть он тоже проведет несколько беспокойных ночей в раздумьях, и посмотрим, каково будет ему. Атсуму не собирается затягивать с этим надолго, но теперь, когда всё встало на свои места, он уверен, что заслужил небольшое развлечение.

«Затем, что это правда», — сказал Сакуса, и тем самым снес целую стену, неосознанно мотивировав Мию побыть немного неуправляемым.

— Ну, может быть, — говорит Атсуму и улыбается, даже не пытаясь сдерживаться.

Он закидывает сумку на плечо и уходит.

---

В ту ночь, оставшись наедине со своими мыслями, Атсуму гипнотизирует потолок и пытается произнести эти слова, просто чтобы знать, каково это. Он спотыкается на каждом из трех слов, чувствует себя смущенно и так глупо, и до сих пор не имеет ни малейшего представления, как Сакусе это удалось. Как ему удалось признаться в своих чувствах с энтузиазмом тикающих часов? Это тайна, не дававшая Атсуму спать много ночей подряд, и, вероятно, эта мысль его ещё не скоро отпустит.

Но, в конце концов, какое это имеет значение, пока это правда.