Проблема в том, что Сакуса знает его слишком хорошо.

Конечно, они никогда не были особо близки, но всё же были знакомы почти с десяток лет, в течение всей старшей школы и тех лет, когда Киёми учился в университете, а Атсуму пошёл по пути профессионального игрока. А теперь они были сокомандниками уже больше года, что значит, что у Сакусы были билеты в первом ряду более чем на сорок нервных срывов Атсуму, треть из которых приходилась на телефонные разговоры с Осаму, во время которых Шакалы старательно делали вид, что ничего не слышат. Это значит, что он знает и про дичайшую аллергию Атсуму на бананы, и про то, что он не может на месте усидеть, когда ему холодно, и про то, что он мучается ночами от каждой нелепой фразы, брошенной им. Это значит, что Сакуса слышал, по крайней мере мимоходом, его плейлист для пробежки и видел, как он испугался, услышав слово «паук». Это значит, что он стал свидетелем поистине бесчисленного количества ужасных шуток Атсуму.

Итак, что мы имеем?

Ради чего он сказал это «Ты мне нравишься» так, будто он произнес математическую формулу? Ради забавы? Любопытства? Злого умысла?

…Искренне?

В целом ситуация точно не приносит пользы здоровью Мии. Она заполняет все мысли, и всё чаще он приходит к мысли что, возможно, будет к лучшему оставить эти моменты недосказанными. Конечно, это совсем не поспособствует решению проблемы, но все-таки избавит его от некой ответственности. Он знает, что все равно не сможет спросить, так какой же смысл тогда продолжать себя мучать вопросами.

Что имел в виду Сакуса? Это не имеет никакого значения для Атсуму. Это не больше, чем какая-то глупость, от которой он смеясь отмахнулся. Её можно оставить в памяти, или также легко выбросить оттуда. Он не обязан нести ответственность за чувства Киёми, больше, чем он сам. Если Сакуса решил открыть свои чувства таким образом, он должен был быть осведомлен о рисках.

Господи, это же смешно, воображать такую колючку как Киёми Сакуса признающуюся в своих чувствах. Ещё месяц назад Атсуму ни за что не смог бы назвать его романтичной особой.

Да, так было до того, как Сакуса посмотрел на него и сказал, что он нравится ему так, будто это самая элементарная вещь на свете. Вряд ли хоть что-то могло подготовить его к этому, или как минимум помочь в этом разобраться.

Однажды он вспомнит всё это без кома в горле. А пока Атсуму решил просто смириться с ночами полными странных, беспокойных снов, которые он забудет с наступлением утра.

— Привет, у меня есть один вопрос, — говорит он, зажав телефон между ухом и плечом.

— Нет, я не брал у тебя ничего, когда ты крайний раз приезжал в гости, — отвечает ему Осаму, его голос звучит через трубку немного жестче, чем обычно.

Атсуму останавливается, сужая глаза при взгляде на стену в гостиной.

— Ладно, мы вернемся к этому позже, — предупреждает он резким тоном. — А сейчас есть тема поважнее. Тебе когда-нибудь признавался в своих чувствах кто-либо, кто звучал так, ну, будто ему скучно?

Осаму молчит так долго на другом конце провода, что Атсуму шипит:

— Скажи уже что-нибудь, придурок!

— Прости, — отвечает Осаму, хотя его голос говорит об обратном. — Я просто в шоке. Кому это ты вообще мог понравиться? И почему? Возможно, кто-то заставил этого человека произнести это.

Атсуму сбрасывает звонок.

Его раздражает, что всё это имеет такое большое значение для него, раз он до сих пор мысленно терзает себя.

— Эй, ты в порядке? —спрашивает Хината дождливым утром четверга по дороге на тренировку. Он как обычно бодро шагает в одной из своих толстовок, натянув сверху капюшон, чтобы спрятаться от пробирающего холода.

Атсуму бросает свой мимолетный взгляд на него. Он думает сказать: «Около месяца назад Оми-кун сказал мне, что я ему нравлюсь, но сделал он это очень странным образом, и с тех пор ведет себя как ни в чем не бывало, поэтому я уверен, что это было с целью напакостить мне, и, к слову, у него здорово вышло».

Он также думает сказать: «Оми-кун признался мне, теперь я не могу перестать смотреть на него всё время, и меня это бесит».

И крошечная, предательская часть его души даже подумывает спросить: «Что если мне кое-кто нравится?»

Но вместо этого он натягивает широкую улыбку и спрашивает:

— А с чего бы это мне не быть?

Шоё указывает на его лицо, и Атсуму еле сдерживается, чтобы не сомкнуть игриво зубы на его пальце.

— У тебя мешки под глазами, — говорит ему Хината.

И хотя Мия знает, что тот прав, он ощущает это как смертельный удар по своему самолюбию. Он прикладывает руку к сердцу, что-то хрипит и закатывает глаза.

Хината чуть не подпрыгивает на месте:

— Я просто хотел сказать! Ты должен отдыхать! Это важно!

На кончике языка Атсуму крутится колкость, которая так и норовит сорваться — хочется как-нибудь поддеть его тем, что только один из них рухнул в середине игры, и это был точно не он. И если бы на месте Шоё был кто-то другой, то он определенно сказал бы это. Но Шоё — это Шоё, поэтому Атсуму держит язык за зубами.

— Да-да, — отвечает он в конечном счёте, просовывая ладонь под капюшон Хинаты, чтобы взъерошить его волосы, и заливисто смеется над возмущенными воплями. — Буду иметь в виду, Шоё-кун.

— Ага, — бормочет Хината, пытаясь пригладить свои волосы.

Где-то в здании кое-кто горланит свое фирменное «Хей-хей-хей!», и они оба резко разворачиваются в сторону звуков. Шоё едва оглядывается, прежде чем сорваться на бег на голос воспылавшего Котаро.

Атсуму тащится следом. Чего и следовало ожидать: Бокуто и Сакуса практикуют свои атаки с сеттерами второго состава. Это хорошая привычка, на случай, если Мия по каким-либо причинам выйдет из строя, а еще это даёт ему редкую возможность понаблюдать за своими асами со стороны, критично и справедливо оценивая их.

Этим он и собирался бы заняться, если перестал бы слышать злосчастное «Ты мне нравишься» снова и снова, каждый раз, когда в поле его зрения попадает Сакуса. Он помнит это додетально — так же ясно и невыносимо, как в тот день, когда он это сказал. Сакуса проводит точный съем, закручивая в полете мяч. Этого вполне достаточно, чтобы Атсуму улыбнулся, несмотря на своё скверное настроение.

— Это было мерзко, — внезапно произносит Мейан с широкой мальчишеской усмешкой на губах, которая якобы предостерегает, что он тоже может быть «мерзким», если его недооценить. — Представь, каково принимать такую атаку. Думаю, она бы заставила меня пасть духом.

— Да, бьюсь об заклад, — говорит Атсуму.