Бесстрастный голос Сакусы преследует его всю дорогу до дома: ты мне нравишься, ты мне нравишься, ты мне нравишься. Вероломные мысли возвращаются раз за разом, что бы он ни делал, воссоздавая тот момент такое бесчисленное количество раз, что воспоминание начинает размываться, создавая иллюзию того, что, возможно, что было просто сном.

«Ты мне нравишься», — сказал Сакуса; взгляд его темных глаз был совершенно невозмутимым, а его широкие плечи даже не дернулись, когда Атсуму приблизился.

«Ты мне нравишься», — сказал Сакуса таким тоном, которым другие люди, вероятно, прочитали бы меню или информацию с тыльной стороны бутылки из-под шампуня.

«Ты мне нравишься», — сказал Сакуса.

И сказал он это Атсуму.

И именно это была самая странная, самая непостижимая часть всей ситуации. Как правило, люди, знакомые с Атсуму, не жаловали его — Шоё, конечно же, был исключением из всех правил. Все остальные в равной степени бранили и уважали его, и это полностью устраивало Мию. Ему не нужна доброта ради доброты.

Единственные признания, которые он когда-либо получал, были либо предназначены для Осаму, который и был инициатором их смены цвета волос, либо выкриками с трибун от обожающих его, но таких далеких поклонников, которые видели сеттера только в его стихии и исключительно в лучшей форме. Они вопят: «Мы любим тебя, Атсуму», своими приторно сладкими голосами, а он с превеликим удовольствием принимает их, питая свое неуемное тщеславие.

Ничего в признании Сакусы не было сладким. Ничего в нем не ощущалось реальным.

Уже в своей квартире, Атсуму, не закончив чистить зубы, щипает себя за бедро. Сильно. Больно адски, и он вдыхает зубную пасту, которая, попав в дыхательные пути, заставляет его кашлять до слюны и пены на уголках рта и влажных глаз.

— Твою мать, — хрипит он, глядя на свое взволнованное отражение в зеркале.

Позже Атсуму лежит в постели и глядит в потолок, не желая закрывать глаза, ибо он точно знает, что увидит, если закроет: Сакусу с его вьющимися локонами, с едва заметной прилившей к щекам краской, и с этим будничным выражением лица. Эта обыденность в его виде заставляет Атсуму чувствовать себя увереннее, ведь это, конечно же, всего лишь какая-то странная попытка в шутку.

Но шутил ли когда-нибудь Киёми? Как бы Мия ни старался, он не может вытащить из памяти ни одной намерено смешной вещи, которую когда-либо выдавал Сакуса. Он колкий, прямолинейный тип, который, кажется, едва терпит людей вокруг себя, и это еще в случае его хорошего расположения духа. Мысль о том, что он пытался пошутить, на самом деле сама по себе смешная. А если это все-таки шутка? Ладно, Атсуму совсем не смешно.

Он так и не может уснуть.

Чтобы заснуть, ему нужно перестать воскрешать в голове злосчастную сцену и заткнуть этот глупый, ровный голос, которым Сакуса произнес те слова. И, очевидно, этого не произойдет в ближайшее время, поэтому Атсуму продолжает гипнотизировать свой потолок, чувствуя себя в подвешенном состоянии.

После этого особо ничего не меняется.

Да, Атсуму, конечно же, спит куда меньше, чем обычно, но его организм достаточно молод и силен, чтобы справиться с этим. Его пасы так же совершенны, как и прежде, и он может поклясться, что благодаря ему Шоё теперь прыгает только выше и выше день ото дня – Корай будет в бешенстве, и Атсуму уже ждёт не дождётся возможности насладиться этим зрелищем.

Ничего не меняется, но что-то заставляет Мию чувствовать себя не в своей тарелке.

Он начинает замечать всё, что касается Сакусы. От того, на какой позиции он стоит на площадке до оценивающих взглядов, которые он бросает на более агрессивные пасы Атсуму и его подлетающих кудрявых прядей — всё, что касается его, ощущается теперь как-то ярче, будто Киёми, представший перед ним в более высоком разрешении, заменил собой предыдущего. Эта его версия заставляет пальцы Атсуму дрожать, когда они не касаются мяча, и, честно говоря, настоящее чудо, что это еще не повлияло на игру сеттера.

(Может быть, это показатель того, насколько он хорош в волейболе. Что, к вашему сведению, абсолютная правда. Насколько крут он должен быть, чтобы не отставать от волейбольных монстров, с которыми он играет в одной команде, даже летая где-то в облаках?)

Но Сакуса продолжает бить по его пасам, проводя эти ужасающие, но невероятно красивые спины, будто это не его признание выбило из-под ног Атсуму почву.

Ублюдок.

Он резко отводит взгляд, прежде чем сможет внимательнее разглядеть каплю пота, стекающую по виску, вдоль линии роста волос Сакусы. Мия, к сожалению, уже знает, как легко залипнуть на эти родинки над правой бровью и слегка опущенные уголки губ.

Это была очень длинная неделя.

Он пасует Сакусе вновь, тот в свою очередь опускает ладонь на мяч с предельной внушительностью, и звук удара напоминает выстрел, эхом разносящийся по залу. В этот раз без вращения — только чистая, неискажённая мощь. По ту сторону сетки к полу ныряет Оливер, но мяч отскакивает от его предплечий и приземляется за пределы поля.

— Хороший удар, — весело произносит Атсуму, глаз эта его улыбка не коснулась. Он даже не предпринимает попытки хлопнуть Киёми по плечу, даже когда слышит громкие, одобрительные возгласы Шоё и Боккуна на фоне.

Сакуса же пристально смотрит на него этим своим холодным взглядом и в торжественном жесте сжимает руку в кулак. Уголки его губ едва приподнимаются. Что-то во всем этом доставляет Атсуму почти физическую боль.

Ублюдок.