Джисон, будто бы сомнение в глазах Минхо разглядевший, только восстановив жалкое подобие дыхания, сразу же уткнулся в шею.

– Я не жалею. Не жалею, Минхо. Идут они к черту. Я не жалею.

Минхо гладил по спине, позволял Джисону выдавливать слова в свое плечо, прожигая кожу губами даже через ткань футболки, и пытался в этот бессвязный бред поверить.

Поверить не вышло.

Джисон хорошо врать умел только самому себе.

Минхо свой телефон взял в руки впервые уже поздно ночью, когда Джисон, совсем измотавшись, все же уснул.

Зашел в какао только для того, чтобы ответить коротким «да» на аккуратный вопрос от мамы, все ли в порядке, и сразу включил какой-то непонятный подкаст.

Подкаст был на английском, Минхо понимал откровенно мало, и это стало началом периода в его жизни, когда Минхо слышал, но не слушал.

Ему говорили знакомые с детства слова, подкрепляли их нужными для понимания жестами и смотрели так красноречиво, что Минхо почти научился читать мысли.

Но Минхо пропускал всю как вербальную так и не очень коммуникацию через себя так искусно, что ни одно слово ничего внутри не задевало.

Ни плохое, ни хорошее.

Первое ему было откровенно не интересно. Второе не особо-то и нужно.

Единственным в жизни, что еще оставалось нужным, был Джисон.

Джисон сделал из него какого-то своего личного психолога номер два. Номер один у Хана уже был в компании, но в его компетенции Минхо, видя какой младший дерганый, уже начал сомневаться.

Джисон пересказывал ему все плохое, что прочел о них в интернете, заставляя Минхо минимум по часу в день опровергать и так очевидные бредни.

Что это не фансервис ради поднятия популярности. Что они не хайпятся. Что они не разбегутся через месяц. Что да, нормально любить человека своего пола. Что нет, они не отвратительные. Не попадут в Ад. Не позорят свои семьи. Не потянули всю группу на дно своими эгоистичными хотелками, испоганив другим парням карьеры. Не позор страны и всей индустрии.

И что они обязательно продолжат выступать.

Минхо отрицал любое негативное утверждение, какое только Джисону ни попадалось, стараясь не задерживать слова в голове дольше необходимого на формулировку ответа времени.

Чтобы самому не задуматься и не понять, что не так-то это все однозначно.

Джисон после таких сеансов слегка успокаивался, и его хватало почти на целые сутки нормального существования.

А потом все начиналось по новой.

Минхо жил будто в каком-то дне сурка. И очень боялся момента, когда эта уже относительно привычная и стабильная временная петля прервется.

Она прервалась в день, когда к ним в комнату заглянул Чан, – Джисон как раз нес очередную порцию бреда, а Минхо лежал, уткнувшись младшему в бок, уже порядком этим утомленный, – и спросил, можно ли войти, как-то слишком осторожно.

Джисон все понял быстро. Минхо все понял уже давно.

Их обоих отправили на неопределенной продолжительности рест, и Минхо почувствовал облегчение, что это наконец объявили официально.

И что это не Минхо разбил вдребезги убеждение Джисона, что две недели внезапно выданного им отпуска это поощрение.

Или аналог медового месяца.

Хотя, надо признать, Минхо и сам слегка улыбнулся, когда младший пошутил про это.

До Джисона дошло быстро, но не сразу. Чан уже давно ушел к себе, а младший все еще глупо моргал, рассматривая шею Минхо так, будто видел ее впервые.

Минхо знал, что Джисон смотрит на оставшийся со вчера засос. Почти слышал свой слишком беспечный голос, говорящий то, что вот вообще не стоило.

Джисон вчера был в хорошем расположении духа, жался и ластился, а Минхо просто критически нужно было перезагрузить систему.

Он расслабился, отпустил себя и полностью отдался ощущениям. Перестал думать наперед. Видеть перспективу. Понимать последствия.

Вместо этого он думал только о том, куда еще Джисона поцеловать. Видел только огромные полные желания и любви глаза напротив. Понимал только то, что кроме Джисона ему в жизни никого и ничего больше не нужно.

Минхо своей главной гордостью всегда считал умение сделать Джисону приятно. Безошибочно и с искренней любовью.

Минхо вспомнил, что гордыня все же смертный грех, когда Джисон, слишком отдавшись ощущениям, укусил его в шею чересчур сильно. Слишком очевидно. На слишком заметном месте.

И привычно извинился, мельком пожалев стилистов.

А Минхо, ведомый самым искренним желанием Джисона успокоить, ляпнул, что им стилисты не скоро понадобятся.

Если бы Минхо мог отмотать время назад, он бы этого не говорил. Потому что их бы с Джисоном в этой постели не было. И общей комнаты бы у них не было. И не целовал бы его Минхо на глазах у всех на сцене. И не целовал бы втайне ото всех за кулисами. И не признавался бы в любви, смущенно пряча лицо в огромном капюшоне и утверждая, что румянец у него от страха высоты и холода на смотровой площадке. И не ответил бы на тот первый робкий и полупьяный поцелуй младшего. И не поздоровался бы так мило в тот самый первый день. И вообще бы айдолом не стал.

Он бы остался в Кимпхо и работал поваром в мелком ресторанчике, ориентированном на самую острую из всех возможных еду.

Потому что в такое место Джисон бы не пришел. Джисон не любит острое.

Минхо никогда бы его не встретил и ничего бы не испортил.

Так, как испортил уже.

– Ты знал, – в голосе Джисона не было ничего.

Ни боли, ни раздражения, ни обвинения.

Абсолютная пустота.

Минхо в этом эмоциональном вакууме задыхался, и никто ему не предлагал подышать вместе под заученные наизусть инструкции и незамысловатый счет.

Минхо не знал, но Минхо догадывался. Он в розовом мире не жил, и люди вокруг него были злые.

Теперь узнал. Как и то, что Джисон, оказывается, всю ту сопливую чушь, которую Минхо ему в постели все это время лепетал, видимо, запоминал.

Почему-то второе знание расстраивало больше. Минхо, как минимум.

Но куда меньше вида Джисона, весь вечер проплакавшего в подушку вместо его плеча.

Минхо всегда казалось, что они с Джисоном связаны. Как палочки для еды. Как пара перчаток. Как музыка и танец.

За время их реста Минхо убедился, что им куда больше подходят песочные часы.

Потому что чем живее становился Джисон, постепенно избавляясь от собственных волнений, тем больший груз ответственности на себе ощущал Минхо.

Минхо чувствовал, как разум Джисона очищается от негатива, и молча радовался, стараясь не думать, что весь этот негатив сыплющимися вниз песчинками погребает под собой уже его самого.

В один день Джисон пришел не с очередной порцией отобранного в интернете хейта, а с подборкой каких-то фанатских эдитов, пересланной ему Феликсом.

На всех были они с Джисоном. Их жизнь. Их моменты. Их касания, их взгляды и их слова.

Джисон улыбался во все тридцать два, пересматривал каждое видео раз по двадцать и комментировал слишком громко для откровенно уставшего за день Минхо.

Джисон был счастлив впервые за очень долгое время, и Минхо правда пытался порадоваться в ответ, но улыбка получалась слишком очевидно пропитанная горечью, скопившейся во рту.

Джисон слишком сильно восхищался улыбкой Минхо на экране, чтобы в полной мере оценить улыбку Минхо наяву.

---