Глава 2

Ближе к концу рабочего дня прибегает секретарша, приносит кипу документов, уже заверенных Кисибэ — остался Дендзи, а затем и Аса. Она тоже теперь здесь работает и когда-нибудь наверняка возглавит это место. Дендзи до сих пор искренне не понимает, зачем вообще нужны их печати раз есть Кисибэ, но послушно подмахивает бумагу за бумагой, чувствуя себя комнатной собачкой.

      Ему не привыкать. Так ведь и помрет однажды, как безродная дворняга.

      Аса заходит через полчаса забрать подписанное в свой кабинет. Зовет отдохнуть и расслабиться, но он быстро оглядывается на темнеющий провал окна и, обернувшись к Асе, качает головой. Не сегодня. Кажется, у него другие планы на этот вечер.

      Да и вечера их уже вызубрены, как молитва, наизусть. Сперва какой-нибудь стейк-хаус или раменная — как захочет Аса, потому что Дендзи без разницы, какой едой давиться, она вся давно потеряла для него вкус. Потом неловкая беседа: им проще молчать, чем разговаривать, и любой их разговор превращается в пытку для обоих. А дальше по накатанной. Аса будет пить коктейль за коктейлем, пока не перейдет на чистую водку, затем Дендзи будет придерживать ей волосы в туалете, ждать, пока она прополощет рот и помогать искать в сумке жвачку. Они вернутся на свои места и в какой-то момент Аса пересядет на его диван, прижмется и сперва заплачет, а потом поцелует. А может, наоборот. Дендзи привык к обоим вариантам и знал, что все они ведут к одному: в постель либо к нему, либо к Асе. Секс, которого он раньше так хотел, оказался делом приятным, но чем больше серость обволакивала прежде пеструю реальность Дендзи тем более пресной казалась ему физическая близость. Иногда он трахал Асу со всей отдачей, отчаянно и почти зло, но так, чтобы не сделать больно, а иногда мастерски увиливал от перепихона по этой странной недолюбви-передружбе и ждал, пока она заснет, а после кутал в одеяло и уходил спать на диван в гостиной.

      Аса пожимает плечами в ответ на отказ — что ж, бывает и такое — и уходит, прижав стопку документов к груди. Дендзи тупо смотрит на свое имя в последнем оставшемся перед ним приказе о чьем-то переводе в более тихий и безопасный филиал подальше от Токио и торопливо встает из-за стола, чтобы догнать Асу в коридоре и отдать ей забытое ими обоими.

      От слов «Заместитель главы Бюро общественной безопасности Дендзи Хаякава» каждый раз словно прилетает под дых.

      После десяти вечера здание Общебеза пустеет окончательно. Теперь тут лишь дежурные на первом этаже перед вертушкой, да Дендзи в своем кабинете на четвертом.

      Он долго сидит спиной к окну за опустевшим столом: разобрал все залежи бумаг, мог бы пойти домой, но не хочет. И в окно смотреть тоже не хочет, потому что знает, что именно там увидит.

      Ветер стих и больше не пытается выбить стекла. Ночной Токио — кошмар для эпилептика, сияет и переливается так, что в глазах рябит даже у Дендзи. Он словно дальтоник: видит яркий свет, но не понимает цвета, потому что это все — серое. Серое, серое, серое, всех оттенков и тонов. Горло словно колючей проволокой сдавили, глаза поднимаются к потолку и не мигают.

      Дендзи наконец поворачивается к окну, готовый и принявший то, что ждет его там. Он больше не гонит от себя горькие мысли, а ждет неминуемое.

      Ждет каждый год.

      Сегодня серость мегаполиса и чернота декабрьской ночи разбавляется еще одним цветом.

      Снег, нежный и пушистый, опускается с неба. Бесшумно крадется мягкими подушечками по земле, словно хищный зверь, чтобы потом выпустить когти и покончить с Дендзи одним ударом тяжелой лапы.

      Покончил бы уже, так нет — десятую зиму подряд он проходит через одно и то же.

      Дендзи ненавидит первый снег, потому что вместе с этим снегом приходит он.

      Дендзи любит первый снег, потому что вместе с этим снегом приходит он.

Пальцы отыскивают в кармане пиджака пачку Wild raven и судорожно стискивают: ни разу за сегодня не ходил курить, а теперь, походу, выкурит все сразу.

      Дверь кабинета открывается без стука.

      Аки заходит и тихо закрывает ее за собой.

Дендзи хочется забиться в угол и протяжно выть оттуда, как шавка, которую облили кипятком, и теперь с бока облезает шерсть и помертвевшая кожа, обнажая мышцы. Именно так — голым и почти наизнанку вывернутым — он себя и чувствует каждый раз, когда с первым снегом приходит его лучший друг. Его мертвый друг.

      Друг, которого он сам и убил.

      — Десять лет уже прошло, а, — Аки улыбается уголком губ и садится напротив. Никогда не рядом — всегда через стол. Дома в гостиной или на кухне. На работе. В первый раз пришел, пока Дендзи сидел в каком-то кафе и разглядывал редкие хлопья снега на одежде людей за окном. Тогда он подумал, что сошел с ума, да и сейчас не был уверен, что это не так.

      Кисибэ всегда говорил, что хороший охотник должен быть на всю голову ебнутым. А Дендзи был хорошим охотником.

      После того, как Аки пришел в третий раз, и Дендзи понял закономерность, то подумал — а не стоит бросить ли все и свалить куда-нибудь, где нет зимы, а значит, и снега. Может, в Малайзию какую. И никогда-никогда-никогда больше не видеть эту пронзительную голубизну глаз с редкими прожилками зелени у самого зрачка, не слышать спокойный низкий волос и не чувствовать слабый запах табака пополам с одеколоном. Дендзи уже полез в интернет смотреть ближайший рейс до Малайзии, когда понял — тогда он действительно больше не увидит Аки Хаякаву.

      Никогда.

      Никогда.

      Н и к о г д а.

      — Он похож на меня, да? — Аки перебирает дела новобранцев и находит Ичикаву. — Смотри-ка, даже истории наши чем-то схожи. Дендж, тебе не кажется, что это знак?

      Дендзи никогда не говорит с ним, только слушает, слушает и умереть хочет, да только все не умирает — ведь Аки тогда не к кому будет приходить.

      — Возьми его в напарники. А Асу можешь поставить с кем-то другим. Вам все равно придется разделиться на время, чтобы натаскать новичков, не парами же их ставить, желторотиков этих.

      Аки смотрит в окно, Дендзи — на Аки. Наконец Хаякава переводит на него взгляд и снова улыбается.

      — Никак не перестану удивляться тому, что ты уже старше меня. Только дурень все такой же, и угасаешь зазря, — губы больше не плавятся в улыбке, Аки хмурится, разглядывая Дендзи. Тот ощущает себя картиной в галерее, словно на шею ему нацепили резную рамку и выставили напоказ, но в эту игру можно играть вдвоем, и он тоже рассматривает Аки.

      Хаякава всегда выглядит, как в последний день перед тем, как ушел к Макиме и вернулся уже полудемоном Огнестрела — без одной руки. Пустой рукав пиджака колышется при каждом его движении, перетягивая на себя внимание Дендзи, но тот встряхивает головой и снова смотрит в лицо, въедливо изучает и запоминает гладковыбритые скулы, тонкие губы, длинный нос и дрожащие пушистые ресницы. Взгляд цепляется за пучок на затылке: даже когда демон Лисы разорвал контракт, Аки не состриг волосы, которые порой скармливал ему вместо своей кожи. Думал отрезать потом, когда они вернулись из Ада, и он понял, что с длинными волосами и одной рукой многовато выходит возни, но тогда они с Дендзи покумекали и поняли, что любая перемена напугает Пауэр, которая все никак не могла оправиться после встречи с демоном Тьмы. Так Аки и не подстригся, все ждал, чтобы Пав полегчало.

      Не дождался.

      — Дендж, я всякий раз умиляюсь, глядя на свою фамилию рядом с твоим именем, — Аки никогда не давит на друга нравоучениями о неправильности его жизни, и он за это ему благодарен. — Это как потерять младшего брата, а потом обрести еще одного.

      Дендзи прокусывает губу до крови. Иногда очень хотелось, чтобы Аки приходил к нему в гневе, полыхающий ненавистью и обидой за то, что Дендзи убил его, так и не найдя иного способа остановить, но вместо этого Хаякава из раза в раз говорил с ним ласково, как с тяжелобольным человеком на смертном одре.

      — Она тебе идет. Да и ты жил без фамилии слишком долго. Правильно сделал, что мою взял… а, ладно, я тебе который год одно и тоже говорю. Наверное, надоел.

      Дендзи шелестит смятой пачкой сигарет в кармане, Аки хмыкает, замечая это.

— Вот бы сейчас покурить… кури за нас обоих, хорошо?

      Аки встает и идет по кабинету. Трогает вещи, мнет между пальцами ткань куртки — теплая ли. Треплет по волосам, как будто Дендзи четыре годика, а тот и не против, хоть от каждого прикосновения и горит в груди. Выдвигает ящик за ящиком в картотеке, читает отчеты, качает головой — сколько же новых тварей повылезало. В нижнем ящике находит галстук Пауэр, повязку Химено и запасной ошейник Мявки с бубенчиком и в нелепых стразах. Дендзи следит за тем, как между бровей Аки появляется горькая складка, а длинные ресницы опускаются, пряча глаза. Тени на бледном лице становятся заметнее, губы болезненно поджимаются. Ящик закрывается со громким стуком, Аки садится обратно на стул с размаху, и тот коротко, резко — крррак! — скрипит.

      — Зря ты Асе отказал. Сходил бы с ней да развеялся, завтра все-таки выходной, — как ни в чем не бывало говорит Хаякава, а Дендзи мотает головой. — Меня ждал, да?

      Дендзи кивает, Аки улыбается. Он вообще много улыбается, когда приходит к нему раз в году. Гораздо чаще, чем улыбался при жизни.

      — Мертвым за живыми не поспеть, Дендж.

      Комок в горле не дает не то что говорить — дышать. Дендзи уже много лет хочет сказать Аки о том, как ему жаль, как он не хотел его убивать, как бы ему хотелось, чтобы тот жил дальше… да только все равно времени у друга оставалось в обрез с этим его Проклятием.

      Надо заставить Ичикаву разорвать контракт и забрать у него Гвоздь, думает Дендзи. Он не хочет смотреть на то, как еще один славный добрый мальчишка сгорает у него на глазах.

      Аки молчит, пока Дендзи обдумывает это все, а после кивает, соглашаясь с ним.

      — Если думаешь, что так будет правильно — делай, Дендж.

      Они сидят в молчании какое-то время. Дендзи оглядывается на окно — снег стал крупнее и валит уже сильнее. Завтра Токио ждет дорожный коллапс.

      — Поиграем в снежки? — склоняет голову набок Аки, и Дендзи не выдерживает. Хлюпает носом, мажет по лицу слезы, слюни и сопли, и ревет, как шестилетка, пока плечи не обхватывает рука — теплая, будто и не мертвецу принадлежащая. — Тихо-тихо. Я пошутил. Прости, шутка ужасная вышла.

      Аки баюкает его, прижимая к груди в почти что отеческом жесте, и впервые за все эти годы его посещений Дендзи становится спокойно и даже легко. Смешно: он чувствует себя по-настоящему живым лишь когда к нему приходит мертвый друг. Не на контрасте с ним, а просто потому что Аки сам кажется живым, живее самого Дендзи.

      — Мне пора, друг. Мы увидимся через год, ладно? — всегда спрашивает его об этом, и тот всегда кивает в ответ, зная, что только что заключил с ним очередной контракт: Дендзи остается в живых еще на год, а Хаякава снова приходит, как только на землю ложится первый снег.

      Аки напоследок снова треплет его по волосам единственной рукой и идет к выходу из кабинета. У самой двери касается ладонью воротника пальто на вешалке-стойке и оглядывается на Дендзи.

      — Носи мое пальто, Дендзи. Оно всегда было тебе впору.

      Токио прячет углы своих высоток и небоскребов под белым покрывалом, скрывает под ним переполненные мусорки в темных переулках с битыми фонарями — словно толстый слой пудры наносит на изуродованное шрамами лицо, забивая в рытвины стежков белую взвесь. Дендзи не может заночевать прямо в Бюро: Аки ушел, пора и ему возвращаться в квартиру. Подходит к вешалке, разглядывая свою куртку — для такой погоды в самый раз, покупал специально под капризную столичную зиму.

      И опускает пальцы на теплый кашемир.

      Снег падает на темную шерсть, блестит и переливается под светодиодными вывесками. Дендзи поднимает высокий воротник, защищая шею от холода — шарф остался в рукаве куртки.

      Пальто Аки сидит на нем идеально.