Весна (Найн/Твелв, PG-13)

Взрыв за взрывом — и они добрались до Токио. Огромные башни теперь совсем рядом — на расстоянии вытянутой руки. Они больше не кажутся недосягаемыми.

Весеннее солнце светит ярко, создавая обманчивую ауру тепла и спокойствия. Оживленные улицы гудят, школьники собираются в стайки и смеются, обсуждая начало нового учебного года.

Все выглядит так, будто впереди у них — целая жизнь, но Девятый знает, что это не так. Всего лишь поселившаяся в их сердцах надежда на счастливый финал — иллюзия того, что они вольны решать, где и когда оборвется их жизнь.

Сплоченные вместе одной трагичной судьбой, преследующие общую цель — они неизменно оставались вместе, дополняя и компенсируя недостатки друг друга: огонь и лед, свет и тьма — даже ледяные глаза казались обманчиво добрыми в отсвете яркой улыбки.

Они не разговаривали на людях и избегали встреч в школе, но неизменно понимали друг друга с полуслова, дома перекидываясь лишь парой дежурных фраз. В один момент этого становится мало. Девятому — точно. Он злится сам на себя и не замечает, как начинает отдаляться от Двенадцатого, выстраивая между ними несокрушимую каменную стену.

А тот в свою очередь сосредоточивает свое внимание на Лизе, так некстати появившейся именно сейчас — когда каждое слово могло стать фатальным и положить конец многолетней дружбе.

Девятый вдруг понимает, что ревнует — ревнует своего друга к этой бестолковой девчонке. Та лишь неловко улыбается и раздражает — раздражает так сильно, что Девятый жалеет о своем скоропостижном решении спасти ее в тот раз.

-Ты ее недолюбливаешь? — спрашивает вдруг Двенадцатый, попутно припаивая провод к микросхеме. — Я о Лизе.

Девятый молчит, сильнее сжимая ручку офисного кресла и стараясь сосредоточить свое внимание на бегающих по экрану буквах. Он молчит, но так некстати вспоминает, с каким восхищением Двенадцатый рассказывает о Лизе, и как в этот момент светятся его глаза — так, как горят у влюбленного и абсолютно счастливого человека.

-Недолюбливаю? Я ее ненавижу.

Он хлопает крышкой ноутбука и уходит, надеясь избежать выяснения отношений, но Двенадцатый даже не окликает его — из-за двери ванной Девятый слышит, как тот уже треплется по телефону с Лизой, увлеченно рассказывая ей о прошедшем дне и совершенно позабыв о своих обязанностях.

Холодная вода освежает, и запал постепенно сходит на нет — Девятый хочет извиниться за свое поведение, но в комнате их маленькой квартиры-студии находит лишь записку, которую тут же комкает и со злостью кидает в мусорное ведро. Туда же отправляется и плюшевый курурин, которого Двенадцатый оставил на память в качестве сувенира.

«Ушел к Лизе, вечером буду.

Твелв.»

***

Девятый пытается убедить если не окружающих, то хотя бы себя, что ничего кроме дружеских чувств он к своему напарнику не испытывает, но… улыбка Двенадцатого вдруг становится ярче, глаза — выразительнее. Его лицо словно сошло с картины великого мастера, а голос теперь казался симфонией, написанной по всем правилам и состоящей из сплошь благозвучных тонов.

Двенадцатый замашки товарища игнорировал — тот всегда был странным. Даже по меркам собственного друга.

То, что Девятый стал слишком странным, а на его закидоны уже пора было бы обратить внимание, Двенадцатый осознал лишь тогда, когда друг стал не просто избегать общения, а буквально шарахаться от него. Застать его дома теперь стало практически невозможно.

-Что происходит? — при первом удобном случае спрашивает Двенадцатый, но его товарищ упорно молчит. — Ты обиделся из-за Лизы?

Девятый бросает на напарника испепеляющий взгляд и вновь утыкается в черный экран. Он не хочет — совершенно не хочет начинать этот разговор, но долго копившиеся злость и ревность рвутся наружу — и вот уже рот раскрывается сам, в пух и прах намереваясь разрушить то, что создавалось годами:

-Нет. Меня раздражает то, что из-за нее ты забыл о наших целях.

Двенадцатый долго молчит, надеясь в словах друга найти намек на шутку, но, убедившись, что тот абсолютно серьезен, резко прижимает Девятого к стене, тяжело дыша и выпаливая буквально на одном дыхании:

-Да что с тобой в последнее время творится?!

Вместо ответа Девятый лишь опускает голову. Теперь пути назад нет — его в буквальном смысле «прижали к стенке». Он молчит, пытаясь уйти от ответа, но Двенадцатый сегодня необычайно настойчив — отпускать друга, не дождавшись объяснений, тот явно не собирался.

…И защитный механизм у Девятого, явно до этого присутствующий, отключается:

-А что, если ты мне нравишься?

Двенадцатый замирает так, как и стоял: с раскрытым от удивления ртом и не отводя рук от чужого тела. Он ждет, что напарник едва заметно улыбнется и скажет, что пошутил.

Но Девятый шутить не умел.

-Перестань говорить такие вещи с абсолютно серьезным лицом!

До Двенадцатого доходит весь ужас происходящего, но он всеми силами пытается выкрутиться — свести все в шутку и забыть. Забыть как страшный сон, потому что ответить на чувства друга он не мог, а потерять — слишком боялся — потому и не знал, что делать.

Не знал, как остановить пришедшее в движение колесо судьбы.

-А я не шучу.

Все теперь стало понятно, но надежда была. Надежда была и угасала: сейчас каждое слово могло стать фатальным — так, словно пробираешься по отвесным скалам, где один шаг отделяет от смерти. Одно неверное слово сейчас — и Двенадцатый окажется на дне того злополучного ущелья, из которого никому прежде не доводилось выбраться живым. Он был в шаге от падения, но нужных слов не находилось: те, что до этого вертелись на языке, вмиг исчезли, а словарный запас иссяк, не оставляя ни шанса на спасение.

Двенадцатый стыдливо опускает взгляд — так, будто виноват во всем он, и пытается сказать что-то, что не доведет ситуацию до критического состояния. Что-то, что позволит им и дальше оставаться друзьями.

-Я…извини… — едва слышно шепчет парень, в ответ получая лишь ядовитую усмешку. — Но мы…я и Лиза…

Дальше Девятый слушать не хочет — его воротит от одного упоминании этого имени. Он отталкивает напарника от себя и выбегает на лестничную клетку, судорожно пытаясь отдышаться. Девятый злится и, едва сдерживая слезы, обещает, что никогда-никогда больше этому гребаному ублюдку слова не скажет. А потом резко успокаивается и дрожащими руками прикуривает: не первый раз в жизни, но за последние полгода — точно.

Двенадцатый не выбегает за ним, потому что он опять трещит по телефону, и на другом конце провода опять слышен звонкий смех — Девятый уверен.

А еще он уверен в том, что больше ни слезинки из-за этого мудака он не прольет, и засыхающие на щеках влажные дорожки — последние в его жизни.

«Встречаемся.» — мысленно договаривает за напарника Девятый и вновь стискивает зубы от злости: на Двенадцатого, на Лизу, на себя.

На себя — больше всего. Потому что вместо того, чтобы порадоваться за друга, который наконец-то обрел свое счастье, он испытывал лишь раздражение и страшную ревность.

Он выбрал Лизу — не его.

Окончательно Девятого отпускает ближе к вечеру: когда он возвращается и, как ни в чем не бывало, интересуется, как движется процесс, и как скоро они смогут вновь вернуться к делам. Двенадцатый лишь пожимает плечами: с молчаливого согласия обоих тема была закрыта.

Девятый запрячет свои чувства куда подальше, а Двенадцатый притворится, будто ничего не было: ни ссор, ни признаний, ни горьких слез.

Ночью Девятый в последний раз прикоснется губами к теплому лбу, а утром на его лице будет привычная маска ледяного спокойствия.

…Уже летом он найдет себе новое увлечение.