Глава 4

— Хён, это что получается, я победил? — Джисон нетерпеливо ёрзает в кресле, то и дело поглядывая на экран телефона, в надежде увидеть там хоть какое-то обновление или сообщение от Феликса с вполне ожидаемым содержимым, по типу: «охуеть не встать, бро, неужели теперь ты официально можешь считаться настоящим мужиком, который не только бабушку через дорого переведет, но и зацелует до влюблённости?»

Безусловно, Джисон в тот момент подумал, что хён шутит, мол, чтобы младший никуда не уходил, однако не успело пройти каких-то пять секунд, как рот Хана был в плену чужого. Не нужно было лишних слов, объяснений — простое действие доказало многое, а еще взгляд, с которым Минхо посмотрел на него. У Джисона вся почва ушла из-под ног, губы задрожали, а пальцы вцепились в чужие плечи с силой и огромным рвением. Младший в любую минуту готов был упасть от счастья и радости, но руки Минхо вовремя подхватили, а сам он помог сесть на скамью, дабы прижать к себе близко-близко.

Джисон сошёл с ума от того, как ему хорошо, вот тут, в груди, будто небольшая печка согревает сильно, не позволяя заледенеть душе.

— Ну, по факту получается так, — Минхо улыбается, поднося к губам чашку с горячим капучино, довольно щурясь и рассматривая всего Джисона с ног до головы. — Так что давай там своё желание, — машет рукой, мол, можешь не стесняться, а потом присаживается на диван, закидывая ногу на ногу.

Хан дует щёки и сводит брови к переносице. Взгляд падает на светящийся экран телефона, который буквально кричит о пришедшем уведомлении. Джисон берёт его в руки и печатает Феликсу ответ:

[джисон] 14:50

Феликс, бро, запомни меня такими, потому что сегодня я, возможно, лишусь девственности.

И отключает его совсем, чтобы не мешал.

— Хён, мое желание может показаться тебе немного глупым, но… Ммм… Поцелуй меня, пожалуйста?

Может быть Джисон правда поступает глупо и необдуманно, но перечить зову сердца у него не получается. Слишком уж Минхо притягательный, чтобы отказываться от него и его губ, которые сейчас, наверняка, очень вкусные и горячие. Боже, от этих мыслей Хан просто присаживается Ли на колени, двигаясь ближе, грудью к груди, чтобы тесно и жарко было. Минхо улыбается по-кошачьи хитро, убирает чашку за диван и кладет ладони на джисоновы бедра.

— Поцеловать, да, Хан-и? — Джисон на автомате кивает несколько раз, покрываясь ярким румянцем, который Минхо считает безумно милым на его мягких огромных ребяческих щёчках. — А, может, Хан-и хочет что-то другое?

Джисон прекрасно понимает, к чему именно клонит хён, поэтому позволяет себе малюсенькую шалость: он касается своим влажным и красным языком яремной впадины, всасывает кожу, кусает, поцелуями распухших губ поднимается вверх, прямо к подбородку. Носом мажет по щеке, вдыхает полной грудью легкий аромат кофе и улыбается, совсем как дурачок, обнимая Минхо за шею, прижимаясь как можно ближе. У того сердце бьётся в разы быстрее и сильнее, а дышать с каждым разом всё сложнее и сложнее. Минхо прямо сейчас готов умереть, растворяясь во всём Джисоне без остатка, забирая последнее, что есть у младшего. А есть у него много.

Джисон хмыкает, поднимая на Ли свои глаза. У того чёрная радужка блестит и переливается, а ресницы очень красиво дрожат, будто крылья бабочек. Тень от них падает на щёки, и Джисон желает смахнуть её, как темные блестки, чтобы не портили невероятную бледность лица.

— Хён, всё же ты знаешь, — недовольно шепчет.

Джисоновы бёдра едва дрожат, когда пальцы Минхо в очередной раз касают их, но на этот раз более настойчиво, со страстью. Он облизывает языком собственные губы, скалится, обнажая клыки и бесконечную пелену желания, которая таится на дне глаз, полыхая пожаром.

— Ещё бы я не знал. Джисон, ты, как открытая книга на ладони. Тебя прочитать очень легко.

— Тогда прочти меня всего без остатка, — томно шепчет, зарываясь носом в изгиб шеи, сжимая бедра Минхо своими.

— Еще никто так красиво не предлагал мне секса.

— Заткнись уже! Боже, хён, я сойду с ума. Сделай что-нибудь, пожалуйста-а-а.

Минхо хмыкает. Его инстинкты всегда брали вверх над ним. И этот раз не исключение.

Разложить, взять, овладеть. Ли горит этими желаниями, самолично подрывая внутри себя множество маленьких взрывчаток. Его ладони тянутся к чужой шее, пальцами он обхватывает плотно, сжимает, тянет на себя, заставляя Хана слабо стонать, подмахивая бёдрами. У младшего кожа горячая, пылкая, медовая, так красиво контрастирует с его бледными пальцами. Минхо мажет губами по острым ключицам, кусает, плотно вонзая свои клыки и оставляя красный, красивый след, который расцвёл, будто роза посреди жаркого знойного лета.

Джисон дышит частно, закатывая глаза от того удовольствия, что стесняет все тело крепкими объятиями и дурманящей дымкой. Он хочет, очень хочет и нетерпеливо ёрзает, задевая своим стояком чужой. Хан плавится от касаний губ к своей коже; от укусов, что оставляют эти красивые зубы; от пальцев, что сжимают шею слабо, но достаточно, чтобы ощутить легкое головокружащее удушье. Минхо нравится видеть Джисона таким. Он так и требует ласки одними лишь стонами, которые нетерпеливо срываются со слегка приоткрытых влажных губ. Да, Минхо влюбился в этого парня еще с первого поцелуя, с того самого, когда было робко и неумело. Он сошел с ума.

Сладкое возбуждение накрывает с головой, а желание терпеть его становится все меньше и меньше.

Розовыми, красными, фиолетовыми засосами покрыта кожа на шея Хана, которая так хорошо пришлась старшему по вкусу. Горячая, местами влажная от его же слюны и пылко пленяющая своим замечательным цветом. Он готов содрать всё, что стоит перед ними, готов завладеть хрупким телом, готов прочитать Джисона от корки до корки, лишь бы узнать лучше, узнать все его хорошие и плохие, пошлые и развратные стороны души. Минхо сделает всё, что потребуется, лишь бы этих преград к желаемому не было.

— Хё-ё-н, — вырывается у Джисона, стоит ладони Минхо дотронуться до возбуждения младшего, плотно сжимая.

Хан мечется из стороны в сторону, хрипит, захлёбывается, просит, просит, просит. Ему хочется чувствовать, ощущать, быть захваченным в плену того вихря страсти, котрый образует Минхо.

— Чего ты хочешь, Хан-и? Разве одного поцелуя ты хотел? М, скажи мне, не стесняйся, я все сделаю, — и лезет носом во впадины ключиц, трётся, умирает.

Джисон сглатывает, смотрит расфокусированно и толкается в кулак. Ему хочется, очень хочется.

— Я хочу, чтобы ты взял меня, — хрипло и шепотом, жмурясь от удовольствия, что приносят ему руки Ли.

— Вон оно как, — хитро тянет каждое слово, разглядывая лицо и свои следы от укусов, — а ты будешь хорошим, Хан-и? Будешь беспрекословно выполнять всё, что я скажу, и брать то, что я тебе дам? Ну же, не молчи, зая, скажи. Скажи, скажи, скажи.

— Да, — выдыхает, прикрывая глаза, наблюдая под веками страстные вспышки алых взрывов его возбуждения.

Минхо ухмыляется. Руки ловко перемещаются на джисоновы бедра, хватают, заставляя держаться руками и ногами за себя.

Голова Хана соприкасается с мягкой подушкой, а легкие испускают слабый вздох, который теряется в тишине комнаты. Он видит маленьких ангелов, готов потянуться к ним рукой, готов схватить и прижать, но внезапно появившийся Минхо отнимает это желание, жестко впечатываясь своими губами в его. Целует рвано, по-животному страсно, с укусами, пытаясь разодрать всё в розовое мясо. Джисон чувствует привкус крови на своем языке, хнычет, отстраняется. Его голова кружится, болит. Туман заволок все сознание, не пропустил и самых потаённых уголков, на которые Хан возлагал куда больше надежды, чем ожидалось. Ему просто-напросто хорошо.

Минхо снимает с него одежду медленно, с желанием растянуть этот момент как можно дольше, чтобы запечатлеть в памяти на века. Ему нравится видеть Джисона таким: открытым, мягким и горячим. Он будто тонет в пушистых белых одеялах и подушках, выглядит так по-ангельски запретно и восхитительно, от чего желание завладеть бьет по организму и разуму сильно, невыносимо и четко.

— Пожалуйста, хён, — шепчет Джисон, вжимая голову в подушку, — дотронься до меня, заполни всего, поцелу-у-уй! — на последнем слове его голос срывается на плавный и мелодичный стон, который так правильно поселяется в сознании Минхо.

Так приятно, немыслимо, запредельно и невообразимо! Минхо ухмыляется, обнажает клыки, а пальцами с силой цепляется за чужие бедра, толкает, имитирует, создает плавную и красивую иллюзию, которой Джисон давится, захлебывается и не ищет выхода.

У Хана взрывается весь его внутренний мир. Он дышит шумно, надрывисто, а пальцы то и дело царапают простыни. По члену вниз тянется его собственное семя, которое пачкает красивые бедра.

— Какой ты славный, — у Минхо голос добрый, ласковый и до безобразия нежный, а губы пылкие, страстные. Ими он касается фиолетового развода на джисоновой шее, целует и широко лижет. — Ты кончил от моих касаний. Мне безумно приятно представлять, что скоро ты кончишь уже от моего члена в себе, зая.

Джисон вздыхает. Чуткий слух улавливает шуршание одежды; кожа чувствует, как горячо и пылко ей становится; голова инстинктивно откидывается назад, а руки Минхо разводят стройные ноги в стороны, как можно сильнее прижимаясь своей грудью к джисоновой. Он слышит как бьется чужое маленькое сердечко, слышит каждый вздох и стон. Минхо чувствует Джисона всего, каждой частичкой своего тела.

Ли жадно целует, сталкивается зубами, дерет нежную кожу острыми клыками, сжимает тонкую шею крепкими пальцами. Младший громко хнычет, трется вновь вставшим членом о чужой живот. Ему катастрофически не хватает. Хочется все и сразу. Про себя Минхо решает, что в следующий раз наденет на этого мальчишку черный ошейник на цепи ради профилактики и воспитания.

Джисон распадается на кучу маленьких кусочков, смотрит прямо в черные гнетущие бездны напротив. Ему плохо. Плохо лишь от мысли, что в безднах этих сверкают звёзды.

— Зая, я знаю, что это твой первый раз, — шепчет, убирая руку с шеи, — ну понимаешь, полноценно трахаться для него не слишком ли?

— Хён, когда я говорил, то был уверен на сто с лишним процентов, поэтому вставь в меня уже, — хнычет Джисон, цепляясь пальцами за крепкие плечи Минхо. — Пожалуйста.

Ли хмыкает. Он отодвигается от Хана лишь для того, чтобы найти в ящике рядом с кроватью пачку с презервативами. Рвет упаковку зубами, раскатывает по своему венистому члену и вновь припадает, чтобы согреть, приласкать, успокоить. Ногами Джисон обнимает за талию, тянет на себя, чтобы ближе было, горячо и влажно. Минхо колеблется со своим решением, внимательно разглядывая чужое красное лицо, но стоит уловить этот просящий взгляд, как все сомнения и неуверенность уходят на второй план, а бедра сами двигаются.

Джисон сильно кусает собственные губы, царапает плечи старшего, давит пятками на поясницу, просит, умоляет. Крупный член скользит в нём плавно, легко, заполняет достаточно, чтобы голова шла кругом, а из горла вылетали все новые и новые стоны.

— Моя зая самая замечательная, — шепчет на ухо, резче двигая бёдрами.

Минхо находит правильный угол, вбивает в него по самые яйца, крепко держит за бедра и целует всё так же настойчиво и влажно, языком скользя внутрь, касаясь зубов и нёба. Джисон сжимает его в себе, красиво жмурится от удовольствия и кричит одно и то же: имя своего хёна. У него голова кружится, дыхание сбивается, сердце стучит громко. Искрящееся возбуждение овладевает Джисоном с ног до головы, заставляя истекать и дрожать, желать и умолять.

Минхо готов растянуть этот момент, готов отмотать назад, лишь бы почувствовать это снова; почувствовать то, что яркой вспышкой врезалось в сознание.

Оргазм один на двоих: крупный и яркий, сплетающий души в одну единую.

Капля пота разбивается о ногое тело мальчишки. Минхо замирает, смотрит долго, влюблённо, касаясь кончиками пальцев розовой щеки, упивается нежностью и желанием всегда быть рядом.

— Хён, — зовёт, открывая глаза, в которых Ли погибает, будто на дне морском, — ты прочёл меня?

— Более чем, — целует смазано, потому что сил совсем не осталось, — люблю тебя.

— И я тебя, хен, очень сильно.

Этой ночью они спят вместе, крепко прижавшись друг к другу, переплетая конечности, дыхания, души и сердца.