Ночь третья.

Мои записи прервал стук… но не в дверь, а в окно. К моменту, когда я возвращаюсь к описаниям случившегося, наступила уже глубокая ночь. Я отправился проверить, что привлекло мое внимание.

Напротив, в саду, на моей любимой чугунной скамейке, под сенью почерневшей от жгучего солнца розы, сидел человек. Тот самый, чей настойчивый стук я отверг две ночи назад, чей голос, полный отчаяния, я велел замолчать. Он сидел прямо, неестественно прямо, как манекен, одетый в свою поношенную, некогда добротную одежду. Руки его были сложены на коленях с чинной аккуратностью. Поначалу мне показалось, что он просто спит, утомленный ужасом этого мира.

Но затем я вгляделся. Его глаза были широко открыты, остекленевшие и полные застывшего, немого ужаса. А рот… его рот был зашит. Грубой, черной, похожей на смоль нитью, стягивающей губы в безобразную, беззвучную гримасу крика. Он не... Он был мертв.

Его усадили здесь — у моего окна, в моем саду — и оставили «дежурить». Молчаливым часовым. Предупреждением.

Он знает, что я здесь. Он знает, что я сделал. Высокий Бледный Человек. Это послание. И я не хочу знать, что оно означает.